Страница 24 из 76
— Никто не назывался. Люди в форме, но без опознавательных знаков. Сказали, что мы — «скверна». Грозились отправить в лагерь для перевоспитания. А некоторые, такие как мы, я слышал, пропадали — говорили, что их увозят на «чистку».
Девушка с ускорением добавляет:
— Один из охранников проговорился, что они «Чистые». Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто ругательство.
Чистка, блин. Прометей возвращается снова, часть сто пятьдесят седьмая…
— Слушайте сюда, — говорю негромко. — Я Артём. То, что вы видели — этот подвал, в котором вы сидели, те, кто, вас туда посадил, иномирцы, подавители магии и так далее — это война с тем, кто сейчас сидит на троне. Император — не человек. Его правая рука, товарищ Белов — тоже. А теперь ещё мы имеем их приспешников — «Чистых», фанатиков, которые так же ловят аномалов и иномирцев под видом борьбы за чистоту. Мы их свергаем. Ищем союзников.
Никто не перебивает. Девушка с ускорением отложила ложку. Лысый смотрит внимательно. Парень с тепловидением жуёт медленнее.
— Здесь вы никому ничего не должны, — продолжаю. — Можете уйти утром. Можете остаться. Если остаётесь — будете жить здесь, временно. Потом решим.
Лысый первым подаёт голос.
— Не знаю, как вы это воспримете, но… я бы хотел остаться с вами. Если, конечно, разрешите.
— Причина? — спрашиваю.
— Потому что я… предчувствую, — он чуть заметно улыбается. — Вас не убьют в ближайшее время. А если пойду один — мне, скорее всего, хана.
— Принимается, — киваю я.
Девушка с ускорением переглядывается с парнем, потом говорит:
— Я тоже остаюсь. Мне некуда идти. Тётка, у которой я жила, меня и сдала этим… вампирам. Вернуться — сразу обратно в подвал. И это, наверное, в хорошем случае. Так что я с вами.
— Добро, — соглашаюсь. — А ты? — киваю парню с тепловидением.
Он доедает гречку, облизывает ложку, вздыхает.
— Дар у меня хороший, спорить не буду. Но то, как было сегодня… Я не боец. В перестрелке теряюсь, могу застыть, могу побежать не туда. Но я могу быть полезнее там, где ценится наблюдение, где-нибудь на посту. Вижу всё насквозь, любого замечу на подходе. Если надо кого-то караулить — лучше меня нет.
Любого да не любого. Императора не заметишь, тот не просвечивается тепловизором.
— Есть вариант. Склад за городом. Там живут иномирцы, одни, без людей. Охраны почти никакой. Держатся на том, что никто не знает ни о них, ни об этом месте. Но если узнают — будет плохо. Им бы пригодился такой наблюдатель.
Он смотрит с интересом.
— Это… почти идеально.
— Если готов, завтра отвезут.
Клавдия Петровна ставит на стол ещё один пирог — с творогом, посыпанный сахарной пудрой, и в центре розочка из теста.
— А это вам на сладкое. Да вы ешьте, не стесняйтесь.
Скорбенко берёт кусок, откусывает, жуёт с закрытыми глазами, потом открывает и выдаёт с самым серьёзным лицом, какое я у него когда-либо видел:
— Клавдия Петровна, я серьёзно. Выходите за меня замуж. Брошу всё — и автобус, и эту вашу революцию. Пироги печь будем.
— Иди ты, — отмахивается она, но улыбается и прячет лицо в полотенце. — У меня есть мой Лёша, и он, кстати, тоже готовит весьма и весьма.
— Лёша? — Скорбенко косится на Петрова. — Правда?
— Я учёт веду, — бурчит Петров, не поднимая головы от блокнота. — А готовка — это по женской части, исконно. Я вам не повар.
Клавдия Петровна стучит его половником по голове — не больно, но символично, так, чтобы слышали все:
— Ах так? Тогда будешь сам себе суп варить на обед, а я к Скорбенко уйду в автобус жить. Он в отличие от тебя, чувствуется, нежный мужчина.
— Я пошутил, — поправляется Петров, потирая макушку и обиженно глядя на свою даму. — Ты у меня, Клава, лучшая. И пироги твои — лучшие. И суп тоже лучший. А Скорбенко пусть свои расходы на бензин считает, это его романтика.
Я сижу, смотрю на этот бытовой абсурд — бывшие узники жуют пироги, интуит предсказывает опасности, Петров с Клавдией Петровной спорят о кулинарии. Самый обычный вечер — если не знать, что за окнами в Москве идёт война, а в соседней комнате спят каменные иномирцы.
Хорошо, что я не люблю скуку.