Страница 23 из 76
— Эфириум, — наконец произносит он. Голос сухой, как шорох листьев. — Там было много свободной магии. Здесь — почти ничего. Но следы стирать — можем. Память путать — тоже. Исчезать — нет. Проходить сквозь стены — нет. Не здесь. Это осталось там.
Я открываю рот, закрываю. Освобождённые смотрят то на меня, то на скитальца. Только краг усмехается басовито, переглядываясь с сильвером.
Петров встречает нас у входа. На нём пижама с утками и валенки. Вид у него такой, будто он только что подорвался с кровати и до сих пор не понимает, где находится и какой сейчас час. Тем более, что скорее всего, так оно и есть, учитывая ночь.
— Артём! — Петров всплескивает руками. — Живы! А мы тут… Клавдия Петровна уж три раза выходила — всё всматривалась. А это… — он смотрит на спасённых, моргает. — Гости, что ли? Я валенки не снимал, думал, вдруг побежать куда. Спать охота — сил нет, но боялся проспать ваш приезд.
— Гости? — переспрашивает Скорбенко, вылезая из автобуса. — Это не гости, это беженцы. Гости цветы приносят, а эти пусть сначала отмоются и в себя придут.
Освобождённые выходят из автобуса, идут к крыльцу. Парень с интуицией вдруг замирает, поворачивает голову к дверям.
— Мы здесь не одни, — говорит он тихо.
Все замирают. Краг напрягает плечи, у сильвера становятся ярче ладони, словно готовит файербол. Я сам всматриваюсь в нити — вроде все свои, и на улице, и в доме.
— За нами пришли, — продолжает лысый, не двигаясь с места. — И это не обычный человек.
Петров хватается за косяк. Скорбенко вытаскивает зажигалку и сигарету — ему одному как будто «фиолетово», кто там за нами пришёл.
— Кто? — переспрашиваю я, хотя… уже знаю ответ. Оракул хренов…
Лысый смотрит на меня пустыми несфокусированными глазами.
— Женщина, — говорит он. — И она — княгиня.
Вижу нити — розовые, плотные, вытекают из дверного проёма. Ни с чем их не спутаю. А следом вижу и хозяина, а точнее, хозяйку этих нитей. Из дома выходит Мещерская. Домашний халат поверх ночной сорочки, волосы в небрежном пучке. Щурится со сна.
Видит троих незнакомцев.
Парень с тепловидением дёргает меня за рукав, шепчет:
— У неё температура тридцать семь и два. И пульс сто десять. Она что, бежала?
— Спала, — отвечаю шёпотом. — Просто рада нас видеть. Некоторых из нас особенно.
Он непонимающе моргает.
— Это ещё кто? — голос княгини сонный, недовольный. — Ты теперь всех подряд ко мне таскаешь?
— Временно, — пожимаю плечами. — Не привыкайте.
Она переводит взгляд на меня, поправляет сползающий рукав халата.
— Ладно. Располагайтесь, только без шума.
И, не дожидаясь ответа, разворачивается. Шаги затихают на лестнице.
Следом из коридора доносится голос — звонкий, чуть раздражённый, с металлическим призвуком кастрюли:
— Чего застыли как неродные? Всё на столе, остынет ведь!
На крыльцо выходит Клавдия Петровна. В руке — половник, которым она тычет в нашу сторону.
— Артём, вы как? Голодные небось? У нас суп, гороховый, с копчёностями. А вы стоите, как на параде.
Освобождённые переглядываются. Парень с тепловидением смеётся нервным смешком:
— А я думал, сейчас нас повяжут.
— Повяжут, — ворчит Клавдия Петровна, — если не зайдёте и не начнёте есть, пока я вас сама не перевязала. Живо в дом!
Скорбенко убирает зажигалку, выдыхает:
— Мы не одни… Она не обычный человек… Тьфу! Капитан Очевидность…
— Это дом княгини, — оправдываясь, бормочет лысый интуит, потирая затылок. — Я же говорю — женщина и княгиня. Всё же верно я сказал?
Девчонка давится смешком. Даже краг, кажется, усмехается — его каменные плечи чуть подрагивают.
— Идите быстро, — бросаю я устало. — Не шуметь, не разговаривать громко. Едим, а вопросы — завтра.
На кухне действительно пахнет копчёностями, вот же не спится повару нашему, а ещё сдобой, ванилью и, кажется, корицей — запах, от которого даже у сытого желудок начнёт урчать. Клавдия Петровна уже колдует над плитой, гремит кастрюлями, причмокивает, пробуя.
Освобождённые набрасываются на пироги, как будто не ели неделю — а может, и правда не ели. Петров сидит рядом с блокнотом, карандашом и калькулятором, записывает каждую кружку чая и каждую ложку сахара.
— Три пирога с мясом… шесть с капустой… четыре чая… Клавдия, сахар учитывать? Я вижу сахарницу уже в третий раз возле той девушки, которая не успевает за своими движениями.
— Учитывай, — доносится из кухни. — Только пиши разборчиво, а то потом не разберёшь, где у тебя что.
— Я всегда пишу разборчиво, — обижается Петров.
Скорбенко заглядывает ему через плечо, смотрит на цифры, хмыкает:
— Ты бы ещё соль учёл. И перец. И лавровый лист, который Клавдия Петровна в суп бросила. А свёклу? Тоже учти.
Петров молча чиркает в блокноте, карандаш громко скрипит.
— Ты ещё про редиску вспомни, — не сдаётся Скорбенко. — И про зелень. Клавдия Петровна, а вы укроп клали? Я видел укроп.
— Клала. А тебе что, жалко?
— Мне не жалко, — Скорбенко хлопает Петрова по плечу. — Ему жалко. Он кассирша в булочной на пенсии.
Петров поясняет, не отрываясь от записей:
— Каждая копейка на счету, сам знаешь. Княгиня, конечно, финансирует, но у неё тоже лимит, и не для того, чтобы мы объедали её до нитки.
— Они бойцы, — бросает Скорбенко, кивая на освобождённых, которые жуют с таким аппетитом, что за ушами трещит. — А ты их как нахлебников считаешь.
— Бойцы — тем более, — Петров поднимает голову и смотрит на Скорбенко с высоты своего бухгалтерского авторитета. — У бойцов аппетит зверский, а бюджет, как ты понимаешь, не резиновый. И я не нахлебников считаю, я наши возможности оцениваю.
Девушка с ускорением поднимает глаза от тарелки, вытирает рот рукавом и говорит, запинаясь:
— Мы не будем есть задаром, правда. Я могу… я быстро бегаю. Ну и убираться могу, я раньше в кафе работала, до того как… — она замолкает, отводит взгляд в сторону.
— Разберёмся, — отвечаю я. — Сначала — поесть, выспаться. Завтра поговорим о том, кто на что способен и что может делать.
Пока ем, проверяю ещё раз нити аномалов. Чисто. Ниточек к Белову нет, также как и к императору и к его структурам. Просто люди с дарами, которых схватили и бросили в подвал.
Я отодвигаю тарелку, смотрю на освобождённых.
— Кто вас там держал? УНМА? Или другие?
Лысый интуит мнётся, трёт затылок.