Страница 19 из 76
Глава 7
До особняка Мещерской добираемся без приключений. В дом сразу не иду, решаю переключиться на свежем воздухе, прежде чем нырять в нашу неизменно шумную бытовуху. Неужто старею?
По территории обхожу здание сбоку и на заднем дворе натыкаюсь на что-то вроде корта — площадку, обнесённую высокой сеткой. Да, теннисный корт, мать его, только разметка выцвела от времени. В углу, прислонённый к ограде, стоит старый теннисный автомат, краска облезла, но колёсики на месте.
Подхожу ближе, на боку — кнопка включения и ручка регулировки скорости. Рядом — корзина с мячами, прикрытая плёнкой, чтобы не намокали.
— Хозяйничаешь? — слышу сзади.
Оборачиваюсь, на дорожке стоит Скорбенко, опирается на трость, курит.
— Ага, — отвечаю. — Решил размяться.
— Давай, давай, — он отходит к скамейке под деревом, садится. — А я посмотрю.
Скидываю куртку, остаюсь в футболке. Выкатываю автомат на позицию, сам выхожу на середину. Разминаю плечи, запястья. Наш водитель автобуса вряд ли с его ногой будет достойным соперником, но зато я могу потренировать свой Дар в спортивных условиях, а он мне поможет.
— Скорбенко, ты за пульт. Жми на зеленую. И не жалей.
Он выбрасывает окурок, потирает ладони с азартом записного садиста, встает за автомат.
«Сфера», мой купол, он же барьер. Нити на мяч не повесишь, договор с ним не заключишь. Только барьер. Зато он будет отточен так, что любой вражеский файербол об него зубы обломает. Или теннисный мяч. Какая разница.
Первый вылетает резко, в смысле, резче, чем я думал.
«Сфера» встает за мгновение до удара. Мяч шлепается в полупрозрачную стену, отскакивает в кусты.
— Раз-ноль, — комментирует Скорбенко.
Таким же макаром второй, третий, четвертый — автомат разгоняется. Я просто поднимаю барьер чуть ли ни на одной интуиции. Куда там «магия высокого полета». Только реакция. Скучно до зубного скрежета.
— Может, скорость прибавить? — кричу.
— А выдержишь?
— Погнали.
Скорбенко крутит ручку. Пятый мяч вылетает с противным свистом. Я едва успеваю выставить «Сферу» — барьер встает криво, но мяч все равно отбивает в сторону беседки. Шестой — чисто. Седьмой — я дергаюсь корпусом, но «Сфера» уже на месте, успел.
Восьмой. Девятый. Десятый.
Пот градом, руки дрожат, но эфир слушается ровно. В какой-то момент я вообще перестаю думать — просто ставлю стену за стеной. Это даже приятно. Как медитация. Только с риском получить резиновым снарядом в глаз.
Пробую комбинировать — барьер, шаг вперёд, барьер, прыжок в сторону. Двадцатый мяч вообще отбиваю с закрытыми глазами. Скорбенко присвистывает.
— Артист, — бормочет он.
— Тренируюсь на случай, если враги будут кидаться теннисными мячами. Тактика.
Двадцать пятый. Я уже вхожу в ритм — ставлю барьер не ровно перед собой, а под углом, чтобы мяч рикошетил в нужную мне сторону. Получается через раз, но чертовски красиво.
Скорбенко вдруг выкручивает скорость на максимум.
Автомат жужжит, разгоняет колёсики до воя. Мячи сыплются очередью, и я точно так же: «Сфера» — щит, «Сфера» — стена, «Сфера» — купол. Три мяча отбито. Четвёртый уже у моей руки, я доворачиваюсь, барьер отбивает его в сантиметре от ребер.
— Шевелись, постоялец! — орет Скорбенко.
Следующие три мяча я отбиваю серией — каждому своя маленькая «Сфера», как будто раздаю пощечины. Глупо, энергозатратно, но весело.
Двадцать девятый — пропускаю. Мяч бьет меня в плечо. Не больно, обидно.
Скорбенко ржет.
— Тридцатый погнал! — он нажимает кнопку.
И тут я теряю концентрацию. На секунду отвлекаюсь на скрип окна, и мяч проскальзывает под нижним краем «Сферы». Мгновенно убираю ее, ставлю другую между собой и мячом, и, видимо, всё же успеваю, потому что мяч отлетает в сторону особняка.
Удар. Глухой такой стук.
Это должно было быть звоном стекла, но окно пластиковое, спасибо современным технологиям. Через секунду окно второго этажа распахивается. На подоконнике — Мещерская. Бигуди, полотенце через плечо, глаза горят, как у разъярённой рыси.
— Вы мне люстру разобьёте! — орёт она так, что птицы с деревьев срываются. — Это французское стекло! Восемнадцатый век! Моя бабушка его из Парижа везла!
— Княгиня, — отвечаю мирно. — Мяч увлёкся, я с ним побеседую!
— Не княгиня, а Елена! — кричит она и с грохотом захлопывает окно. Шторы дёргаются следом.
Скорбенко хмыкает, достаёт сигарету:
— Кажется, ты ей нравишься, раз она так орёт.
Да уж не говори.
— Ладно, хватит. — Скорбенко кидает полотенце. — А то княгиня и правда без окон останется. И без люстры.
Вечером собираемся на ужин в большой столовой. Мещерская не спускается, передала через горничную, мол, «голова болит, извините». Но я вижу кончики её нитей вокруг нас — она из своей комнаты прислушивается к каждому звуку.
Повар-француз — толстый мужчина с красным лицом и в белом колпаке, сегодня выставил на стол свой вариант оливье в хрустальной салатнице. Клавдия Петровна стоит рядом, поджав губы и скрестив руки на груди.
— Пробуйте, мадам, — говорит француз, протягивая ей ложку с видом фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы.
Клавдия Петровна пробует, жуёт долго, очень долго, задумчиво глядя в стену. Потом ставит ложку на стол и неторопливо говорит:
— Неплохо. Но горошек у меня мягче, и картошку я режу кубиками поменьше.
— Это принципиально? — француз обиженно надувает щёки.
— Для оливье — да. Это не просто салат, месье, это символ. Как Эйфелева башня для Парижа.
— Мадам, я учился в Лионе, у самого Бернара Лоиза! У меня диплом, который весит полкилограмма!
— А я училась у моей бабушки в Калуге, у неё диплома не было, — Клавдия Петровна поправляет передник, — но она кормила весь уезд, включая местного губернатора. И тот всегда просил добавки.
Француз вздыхает, снимает колпак и уходит на кухню, бормоча что-то про «этих русских, которые не ценят высокую кухню».
Петров раскладывает на столе бумажки — учёт, его любимое занятие. Клавиши калькулятора громко щёлкают.
— Три тысячи пятьсот, — бубнит он. — С учётом скидки за опт. Клавдия, ты хлеб сама пекла или магазинный?
— Сама, конечно, — отзывается она. — На закваске, с тмином.
— Значит, за наши. Две сотни за муку, двадцать за яйца. А мясо? Мясо чьё?
— Княгинино.
— Тогда без вопросов, — Петров записывает что-то в блокнот. — Итого — три тысячи семьсот двадцать.