Страница 17 из 76
— Не пожалеете.
Он провожает меня до дверей кабинета, я выхожу, сажусь в автобус. Скорбенко заводит двигатель.
— Теперь ещё один звонок, — говорю. — Старому графу.
Достаю телефон, нахожу номер Апраксина. Набираю. Гудок. Ещё. Третий.
Щелчок — и вместо голоса графа механическая, безжизненная запись:
— Номер абонента временно заблокирован по решению имперской службы безопасности. Для получения дополнительной информации обратитесь в ближайшее отделение УНМА.
Я замираю. Звоню ещё раз — тот же результат.
Скорбенко косится в зеркало:
— Чего?
— Ничего, — отвечаю, кладя трубку. — Поехали. Обратно в особняк. Похоже, отменяется. Апраксин вне игры.
Вдруг экран загорается снова — незнакомый номер, без кода региона.
— Да? — беру трубку.
— Артём? — узнаю сразу хриплый голос Апраксина. — Это граф. Вы мне звонили? Я, знаете ли, решил, что лучше перезвонить самому, пока вы там не надумали чего.
— Граф? Рад вас слышать. Мне только что сказали, что вы заблокированы по решению службы безопасности.
Апраксин усмехается:
— Заблокирован, это да. Они вообще любят мои номера блокировать. Уже третий за месяц, представляете? Тормозят связь, думая, что я без неё как без рук. Но я, знаете, старый партизан — у меня всегда пара симок про запас. Или вы уже подумали, что меня совсем уже замели?
— Честно, подумал именно это.
— Вот и зря, — он откашливается. — Меня заметать не за что. Никто из моих знакомых, слава богу, ещё попался с диссидентством, чтобы давать показания. А вы что хотели?
— Нужно встретиться и поговорить, граф. Есть одно дело, которое вас, возможно, заинтересует. Оно касается всех нас. И тех, кто сейчас наверху.
Пауза. Он дышит в трубку, потом снова кашляет.
— Хорошо, — он вздыхает, будто соглашается на что-то давно откладываемое. — Любопытство — единственная роскошь, которую я ещё себе позволяю. Остальное, в моём возрасте, терять уже не жалко. Где встречаемся?
— На Патриарших. Кафе «Булочная», рядом с аптекой. Тихое место.
— Знаю эту твою булошную. За углом от моей старой парикмахерской. Приду.
— Без десяти буду. Ждите в зале.
Кладу трубку. Апраксин, конечно, прибедняется. У таких старых аристократов всегда есть пара-тройка недовольных в ближнем кругу — иначе бы их давно съели.
— На Патриаршие. — говорю Скорбенко.
Он вдавливает газ:
— Кто на этот раз? Небось, какой-нибудь граф или князь?
— Граф, — отвечаю. — Апраксин. Старая гвардия.
— Слышал фамилию, — Скорбенко усмехается, переключая передачу. — Говорят, он свою магию из мусорной кучи собрал. Книги старые, артефакты, всё такое. Извините, если что не так сказал, но ваша братия — народ странный.
— Мы все странные, Скорбенко. Кто-то магию из мусора собирает, кто-то покойников катает, и то, и другое — не сахар.
Кафе «Булочная» на Патриарших — маленькое, с выцветшей вывеской, за которой скрывается крошечное помещение на три столика. Пахнет свежей выпечкой, кориандром и ещё какими-то пряностями. Играет тихая музыка, что-то джазовое.
Апраксин уже сидит в углу за дальним столиком, закутанный в старый шарф поверх пальто, даже в тепле не снимает. Ближе к камину, который здесь, скорее всего, декоративный, но по привычке — поближе к теплу. Нити его — тусклые, с ржавым отливом, кое-где скручены в узлы. Магия, восстановленная из обрывков, по старинным книгам, по крайней мере, так про него Воронцов рассказывал. И которая, якобы, до сих пор работает. Я помню эти нити ещё с первой встречи, тогда они точно так же мерцали, вызывая ощущение, что я смотрю на что-то давно мёртвое, но при этом живое.
Я опускаюсь на стул напротив. Официантка в переднике с ромашками приносит чайник и две фаянсовые чашки с трещинками на глазури.
— Граф, — говорю я, разливая чай. — Вы знаете, кто я и чем я занимался раньше. Надеюсь, помните, что князь Воронцов мне доверяет, а у него чутьё на людей, как на хорошее вино.
— Помню, — Апраксин берёт чашку, греет ладони, но не пьёт, только вдыхает пар. — Он сказал, что вы человек слова и что с вами можно иметь дело, даже если вы не из нашего круга. Для Воронцова это много значит — он вообще редко кого хвалит.
— Воронцов сейчас под арестом, — напоминаю я. — Новиков — тоже. Ветров — в тюрьме. А «Великий день единства» приближается. Боюсь, после него власть начнёт вычищать и тех, кто считает себя в безопасности. Может дойти и до тех, кто лоялен к его императорскому.
Он кривит губы.
— Я не дурак, Артём. Я понимаю, что весь этот праздник — ширма, за которой начнутся настоящие чистки.
Апраксин молчит, смотрит в чашку, будто надеется найти на дне подтверждение своим мрачным мыслям. Нити его чуть заметно напрягаются.
— Что вы хотите от меня? — наконец спрашивает он, поднимая глаза. — Я старый маг с даром на честном слове. Моя магия, как вы, наверное, могли слышать, держатся на соплях и старых книгах, которые в моей библиотеке пылятся лет тридцать. Что я могу для вас сделать?
— Я хочу, чтобы вы слушали, — отвечаю я. — Пусть ваши знакомые среди старых магических родов — те, кто ещё не продался Белову и не бегает с доносами в канцелярию, — прислушиваются и передают вам. Что говорят, кто чем недоволен, не собираются ли какие-то необычные отряды. И если заметите что-то конкретное — например, здание, которое внезапно начали охранять сильнее обычного, — дайте мне знать.
Апраксин ставит чашку на блюдце, сцепляет пальцы. Руки у него крупные, жилистые, с пигментными пятнами и шишковатыми натруженными суставами, но не дрожат, и в этом есть что-то от прежней, ушедшей силы.
— Вы знаете здание бывшего ПТУ на Ленинском проспекте? — спрашивает он с оживлением. — Года три как заброшенное.
— Проезжал пару раз, — говорю я. — Вроде выбитые окна помню.
— Вот именно! А сейчас, представьте себе, там стали стоять три одинаковые «Газели» без опознавательных знаков. Ни эмблем, ни номеров — закрашено всё, что можно. Я несколько раз проходил мимо за эту неделю, у одной из машин на крыше что-то установлено — ящик с антенной или что-то вроде того. Мой сосед, который разбирается в технике, сказал, что это похоже на артефактный подавитель. Такие ставят на машины, чтобы глушить магию рядом.
— И что же там теперь?