Страница 16 из 76
Глава 6
Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.
Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно-синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней — чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.
— Присаживайтесь, господин Посредник, — приглашает она присесть напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой — творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар-француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.
— Вы хотели поговорить? — спрашиваю прямо, берясь за вилку.
Мещерская пододвигает ко мне бумаги:
— Я о ваших… и наших друзьях — тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. — Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. — Воронцов — под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков — тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров — в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути — за то, что помогал вам. Лебедев-младший — в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.
Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили…
— А император? — спрашиваю, отодвигая тарелку. — Что с его экспертизой крови?
Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.
— Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?
— Но вы не верите? — смотрю на неё в упор.
— А вы верите? — она не отводит взгляда, а в глазах — злость. — После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.
Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме — ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф — у них пока есть свобода рук и, главное, желание что-то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.
Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:
— Алло?
— Барон, доброе утро, — говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. — Это Артём Серпов. Помните меня?
— Артём? — голос в самом деле мгновенно становится бодрее. — Конечно, помню. Вы меня на том суде… вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой… Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.
— Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.
Пауза такая долгая, что я уже думаю — отключился. Но он вздыхает, шуршит чем-то и наконец отвечает:
— Где и когда?
— У вас. Через час. Я приеду один.
— Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.
— Договорились.
Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.
Особняк Шереметева я помню — переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.
В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски — камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.
— Артём, — указывает он на кресло у камина, даже не вставая. — Садитесь. Что за срочность?
— Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.
Он ставит бокал на стол, сцепляет пальцы.
— Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?
— Император — самозванец, — говорю спокойно. — Я… видел, всё, что нужно было видеть — он даже не человек. Белов — такой же. Вы слышали про 'Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?
Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.
— Допустим, это так, — наконец выдавливает. — Что вы предлагаете?
— У вас наверняка найдётся пара-тройка домов — в Москве, или где-нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые… не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги — тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.
— А что я получу взамен? — его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым — жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.
— Место во временном правительстве после переворота. Ваш род — в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.
— Как вы это сделаете? — он недоверчиво косится на меня. — Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?
— За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, — поясняю. — С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.
Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.
— А если я откажусь? — тихо спрашивает он.
— Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне — ни в новом совете, ни на плаву. — Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. — Выбирайте, барон.
Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.
— Пятьсот тысяч — это почти всё, что я могу снять без отчёта, — бормочет он. — К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу — в два раза дороже, чем месяц назад.
— Потому я и прошу сразу всю сумму. Платите один раз — и получите всё, что обещано. Я не собираюсь разорять вас, барон.
Он выписывает чек, протягивает мне. Я беру, не глядя.
— Дома подготовьте — они должны быть хотя бы пустыми, уж не говорю про «чистыми». Никаких слуг, никаких соседей.
— Хорошо, — он встаёт, жмёт мою руку — вяло, мокрой ладонью. — Надеюсь, я не пожалею.