Страница 14 из 76
— Есть ещё кое-что. А что, если я скажу, что хочу видеть вас за ужином? И не завтра, не через неделю. Сегодня. И вообще, господин Посредник, — её голос как сироп, — вы всё на стуле сидите. А здесь помягче. И поговорить удобнее. Идите ко мне.
Нити от неё тянутся уже не золотые, и даже не розовые — малиновые, густые, и концы их касаются моих рук, плеч, щёк.
— Княгиня, — отвечаю, — если я сейчас сяду на этот диван, наши переговоры рискуют затянуться до утра. А у меня тренировка через час.
Она чуть приподнимает бровь.
— И что?
— А то, — усмехаюсь я, — что мои люди — это мои люди, и они меня ждут меня, чтоб я был в форме.
— Значит, послезавтра, — она не настаивает, но и не отступает. — Я не тороплю.
— Хорошо, — киваю. — Послезавтра.
— Договорились, господин Посредник, — говорит она тихо. — Крыло в вашем распоряжении.
— Спасибо, княгиня.
— Елена, — поправляет она.
Княгиня смотрит на меня долго, потом откидывает голову на спинку дивана, прикрывает глаза и улыбается.
— Вы опасный человек, Артём.
— Я знаю.
Определяю себе комнату на втором этаже, крайнюю слева. Иномирцев размещаю в библиотеке — просторной, с высокими стеллажами и тремя диванами, на которых они растягиваются с явным облегчением.
Выхожу в коридор. Скорбенко стоит у окна, смотрит в сад, перекатывает в пальцах потухшую сигарету. Увидев меня, поднимает голову.
— Ну, Артём Андреич, — говорит негромко, — довёз я вас ещё раз. Теперь мне пора.
Смотрю на него, на трость, на автобус. Этот мужик, несмотря на свою хромоту, пока ни разу не подвёл. Когда я сказал, что надо подбросить монахов — согласился. Когда на складе увидел, кто под рясами на самом деле — панику не устроил. В Москву, куда я его позвал, возможно, с риском для его же шкуры, выехал без нытья. Вообще в целом не торгуется, не ноет, лишнего не спрашивает. Делает, что велят. С такой головой на плечах да со автобусом такой специфической наружности — это не водитель, это находка. Даже искать никого другого не хочется.
— Подожди, — останавливаю его. — Давай поговорим.
Он пожимает плечами.
— О чём говорить-то? Работа сделана, расчёт — на месте.
— Скорбенко, — беру его за плечо, поворачивая к себе, — скажи честно: у тебя там, в Воскресенске, дела хорошо идут?
Он молчит секунду, потом кривит губы.
— Да как идут… Ритуальная служба, сам понимаешь. Клиент не торопится. А в последнее время и вовсе… — он запинается, трёт щетину. — Народ боится. Режим этот, мать его, запугал всех так, что даже помирать боятся. Заказов, считай, нет ни хрена, автобус мой — единственный кормилец. Если он стоит на месте — я ноль.
— А семья? — спрашиваю. — Дети? Жена? Ждут тебя дома?
Скорбенко усмехается.
— Дети выросли. Разбежались. Сын в Питере, говорят, работает где-то на стройке, не звонит. Дочь замуж вышла, тоже уехала. А жена… — он вздыхает, смотрит в пол. — Жена ушла. Калека, говорит, денег нет, обуза. — Он поправляет штанину на правой ноге. — И не запил, не гулял, работал, дом держал. А оказался не нужен.
— Значит, дома тебя никто не ждёт, — констатирую спокойно. — И с работой так себе.
— Так себе, — повторяет он.
Я делаю паузу.
— Скорбенко, а ты понимаешь, чем мы тут вообще занимаемся? Не просто «пособники иномирцев», как по телевизору говорят. Мы воюем с режимом. С императором, который не человек. И с теми, кто с ним.
Он поднимает голову, смотрит на меня.
— И тебе, небось, нужен водитель, — догадывается.
— Мне нужен человек с машиной, который не боится. Которому некуда спешить. Которому плевать на патрульных — даже если они смотрят в глаза. И который умеет молчать, когда надо. — Я не спешу, даю возможность осмыслить. — Автобус свой ты чинишь, я думаю, сам. И, что тоже важно, ты не из наших, не аномал, у тебя нет дара, к тебе не будут цепляться по поводу магии. Для патрулей ты просто водила, который везёт покойников или процессию.
Скорбенко молчит, всё перебирает сигарету в пальцах. Смотрит на свой автобус в окне.
— А если меня повяжут? — тихо спрашивает. — Вместе с вами.
— Не повяжут, — отвечаю уверенно. — Я таких раскладов не допускаю. А если что — своих не бросаю.
Он хмыкает.
— Своих… Я с тобой всего вторые сутки.
— А кажется, что дольше, — усмехаюсь.
Он вздыхает глубоко, так, что плечи поднимаются.
— И что, жить я тут буду? В княжеских хоромах?
— Комнату я тебе уже присмотрел. — Киваю на дверь в конце коридора. — Не люкс, конечно, но кровать мягкая, вода горячая, между прочим, тоже есть. Не хуже, чем в гостинице, только без смены полотенец.
— И жрать дадут?
— Клавдия Петровна пироги печёт. Не пропадёшь. А работать будешь за деньги. Плюс бензин и ремонт я оплачиваю. Идёт?
Скорбенко молчит. Потом достаёт из кармана ключи, перекидывает с ладони на ладонь. Смотрит куда-то за моё плечо, будто там что-то важное. Потом засовывает ключи обратно.
— У тебя в багажнике ящик с инструментами, а на заднем сиденье — спальный мешок и дорожная сумка. Не на один рейс затарился. Значит, ты ещё до приезда знал, что можешь остаться.
Он качает головой.
— Проницательный ты, Артём Андреич… Ладно. Уговорил. Остаюсь. — Но если ты меня обманешь — я сам на тебя в ментовку заявлю. Скажу, что ты маг-нелегал. А их сейчас знаешь как ищут?
— Не обману, — отвечаю. — И не брошу.
Веду его в комнату — маленькую, с одним окном, но уютную. Он ставит трость у кровати, осматривается. Пружины под матрасом скрипят, когда он садится на край.
— Да уж, хоромы, — бормочет. — Ладно, сойдёт.
Садится, снимает шапку, кладёт на тумбочку.
— Ну и денёк. Обычно, чтобы устроиться в княжеский гараж, рекомендации нужны. А я уже новую работу нашёл, не выходя из автобуса. Прямо удача какая-то.
Я усмехаюсь, хлопаю его по плечу и выхожу.
Петров в своём стиле — не у себя дома, а уже развернул учёт: сидит на кухне с экономкой княгини — сухощавой женщиной в сером платье. Они сверяют цены на гречку.
— … у вас в прошлом месяце было на три рубля дешевле, — говорит Петров, водя пальцем по бумажке.
— Это было в прошлом месяце, — отрезает экономка. — Сейчас — почти что война, милостивый государь.
— Война? Где?
— Везде, где вы со своим начальником ни появляетесь.
Клавдия Петровна у плиты спорит с поваром — толстым, краснолицым, в белом колпаке.
— Месье, соль надо добавлять в конце, а не в начале! — возмущается он.