Страница 31 из 96
Ему следовало заняться отчётами.
Письмо из Лиона.
Жалоба мастера из красильного цеха.
Новые расчёты по станкам.
Завтра утром до поездки к Лакруа надо было поговорить с отцом о поставщике шерсти.
Вместо этого он взял лист и начал по памяти восстанавливать линию Маргаритиного лекала.
Косой угол.
Меньше сопротивления ткани при шаге.
Перенос нагрузки.
Простая мысль.
Но не примитивная.
Он видел такие решения у хороших инженеров: убрать не то, что некрасиво, а то, что мешает движению.
Только она применяла инженерную логику к женскому белью.
Он снова вспомнил, как она сказала матери:
«Общество редко бывает готово. Его обычно ставят перед фактом и дают время сделать вид, что оно само так решило».
Нагло.
Точно.
Опасно.
И смешно.
Александр провёл карандашом вторую линию.
Предшественница этой женщины мечтала о богатом женихе?
Возможно.
Нынешняя Маргарита Лакруа выглядела так, будто скорее наймёт жениха на работу, проверит его рекомендации, сократит расходы на его содержание и уволит без выходного пособия за неэффективность.
Он тихо усмехнулся.
Потом резко остановился.
Слишком часто он сегодня улыбался.
Из-за женщины, с которой говорил меньше часа.
Это было неразумно.
Но разум не отменял факта: завтра он хотел снова увидеть, как она смотрит на ткань.
И как она смотрит на него, когда забывает быть осторожной.
На стол легла ещё одна тень.
Александр поднял голову.
В дверях стоял отец.
Арман де Бомон был крупным мужчиной с седыми висками, тяжёлыми руками и спокойным лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно кризисов, чтобы не суетиться перед новыми. Он носил домашний тёмный сюртук, но даже в нём выглядел хозяином не особняка, а большого дела.
— Твоя мать сказала, ты нашёл интересную портниху, — произнёс он.
Александр отложил карандаш.
— Мать преувеличивает.
Арман подошёл к столу, посмотрел на зарисованное лекало.
— Это не похоже на обычное платье.
— Это бельё.
Отец поднял бровь.
— Вот как.
— Удобное.
Арман ещё раз посмотрел на лист.
Потом на сына.
— Значит, мать не преувеличивает.
Александр усмехнулся.
— Возможно.
Отец взял образец батиста, сжал между пальцами.
— Кто она?
— Мадемуазель Маргарита Лакруа. Небольшое ателье. Хорошая тётя оставила ей дело. Долги, слабая организация, приличная команда, странные идеи.
— Странные идеи иногда приносят больше денег, чем разумные привычки.
— Ты так говоришь только потому, что сам построил фабрику на странной идее.
Арман улыбнулся.
— Я построил фабрику на упрямстве. Это надёжнее.
Он постучал пальцем по лекалу.
— Она понимает ткань?
— Да.
— Производство?
— Пока не знаю.
— Рынок?
Александр задумался.
— Возможно, лучше, чем должна.
Отец внимательно посмотрел на него.
— Интересно.
— Что?
— Ты говоришь о ней так же, как о новой машине.
— Это комплимент?
— От тебя — почти признание в любви.
Александр замер.
Арман рассмеялся негромко, с удовольствием.
— Не смотри так. Я не твоя мать, меня труднее заморозить взглядом.
— Я не влюблён.
— Я и не сказал, что ты влюблён. Я сказал, что ты заинтересован. Это, в твоём случае, уже событие.
Александр взял бокал.
Пустой.
Поставил обратно.
— Она изменилась.
— Люди иногда меняются.
— Не так быстро.
— Иногда достаточно одного удара.
— Какого?
Арман пожал плечами.
— Долг. Страх. Смерть. Предательство. Или утро, когда человек понимает, что больше не хочет жить прежней жизнью.
Александр посмотрел на отца.
Иногда Арман де Бомон говорил просто.
Почти грубо.
И попадал точнее любого светского философа.
— Она опасна, — сказал Александр.
— Для кого?
Хороший вопрос.
Для общества?
Для привычек?
Для его матери?
Для него?
Он не ответил сразу.
Арман усмехнулся.
— Когда поймёшь — скажешь.
— Ты хочешь с ней работать?
— Если она действительно понимает, что делает, возможно. Женщины носят половину тканей, которые мы производим, а решают, какими эти ткани должны быть, в основном мужчины в кабинетах. Это всегда казалось мне странным.
Александр внимательно посмотрел на отца.
— Ты никогда этого не говорил.
— Ты никогда не спрашивал.
Арман положил батист на стол.
— Завтра посмотри не только на женщину. Посмотри, какие вопросы она задаёт. Умный человек отличается от мечтателя не идеями, а вопросами перед работой.
— Она задаёт правильные.
— Тогда слушай.
Отец пошёл к двери, но у порога остановился.
— И, Александр.
— Да?
— Если твоя мать начнёт слишком остро проверять мадемуазель Лакруа, не мешай сразу.
— Почему?
Арман улыбнулся.
— Потому что Изабель уважает только тех, кто выдерживает первую бурю. А судя по твоему лицу, эта портниха может оказаться женщиной с хорошим зонтом.
Он ушёл.
Александр остался один.
Дождь за окном усилился. По стеклу побежали тонкие линии, и сад окончательно растворился в темноте. В кабинете пахло углями, тканями и мокрым весенним воздухом, просочившимся сквозь неплотную раму.
Александр подошёл к окну.
В отражении стекла он увидел собственное лицо.
Спокойное.
Холодное.
Закрытое.
Таким он привык быть.
Так было удобно.
Так было безопасно.
Но сегодня в маленьком ателье на окраине Парижа женщина в сером платье, с усталыми глазами и руками мастера, посмотрела на его мать без страха, на него — без расчёта, на ткань — как на задачу, а на общество — как на плохо скроенный костюм, который можно распороть и собрать заново.
И этот образ не уходил.
Александр поднял с письменного стола визитную карточку ателье, которую взял незаметно, пока мать изучала лекала.
Marguerite Lacroix.
Modes et Robes.
Буквы были простые, чуть старомодные.
Маленькое ателье.
Большие неприятности.
Он провёл большим пальцем по краю карточки.
— Что же с вами случилось, мадемуазель Лакруа? — тихо произнёс он.
Ответа, разумеется, не было.
Только дождь.
Тиканье часов.
И далёкий, едва уловимый шум Парижа за окнами.