Свобода без корсета

Тонкая талия, тёмные волосы, большие серо-зелёные глаза, умение улыбаться так, будто она одновременно благодарна за внимание и надеется получить больше. Не вульгарно. Нет. Скорее по-девичьи мечтательно, почти трогательно. Она была талантлива, но мягка. Слишком часто оглядывалась на чужое мнение. Слишком легко уступала. Слишком заметно надеялась, что богатый заказ, удачное знакомство или благосклонный мужчина помогут ей подняться выше.

Он не презирал её.

Презрение требовало больше интереса.

Она просто казалась ему понятной.

А понятные люди редко задерживались в памяти.

Он видел её однажды на вечере у мадам Ривьер. Она стояла у окна в голубом платье собственного пошива, красивом, но чуть перегруженном кружевом. Рядом какой-то виконт рассказывал ей скучную историю, а она смеялась слишком старательно. Потом мимо прошёл Жюль Лакруа — кузен, если Александр не ошибался, — и она мгновенно напряглась. Едва заметно. Так напрягаются люди, привыкшие ждать неприятностей от одного конкретного голоса.

Тогда Александр это отметил и забыл.

Сегодня перед ним стояла другая женщина.

Тело — то же.

Глаза — те же.

Но внутри словно заменили нить.

Прежняя Маргарита была тонким шёлком, который можно смять неосторожным движением.

Новая — стальной проволокой, обтянутой бархатом.

Она не заискивала перед матерью.

Не пыталась понравиться ему.

Не смущалась, когда спорила.

Не торговала красотой.

Не просила одобрения.

И что страннее всего — она думала.

Быстро.

Точно.

С профессиональной злостью.

Когда мать спросила её о платье для Адель, мадемуазель Лакруа не начала говорить о кружеве, цветах или модных линиях. Она спросила: какое впечатление должна произвести девушка.

Это был вопрос не портнихи.

Это был вопрос стратега.

Александр взял бокал, сделал маленький глоток и поморщился не от вкуса, а от собственных мыслей.

Его раздражало любопытство.

Особенно к женщине.

Любопытство часто было первым шагом к глупости.

А он уже однажды позволил себе роскошь поверить красивому лицу.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Изабель де Бомон.

Мать никогда не входила неуверенно. Даже в комнату сына. Особенно в комнату сына.

На ней уже было вечернее платье из тёмного шёлка, почти чёрного, с мягким блеском у складок. Украшений минимум: серьги с чёрным жемчугом, тонкий браслет, кольцо. Серебристые нити в тёмных волосах были уложены так искусно, что возраст превращался не в слабость, а в знак власти.

Она закрыла за собой дверь.

— Ты не спустился к ужину.

— Я не голоден.

— Это обычно означает, что ты думаешь.

— Иногда это означает, что я не голоден.

Изабель подошла к столу, взяла серый образец ткани, который он отложил первым, и провела пальцами.

— Слишком жёстко.

— Я знаю.

— Тогда почему он здесь?

— Чтобы напоминать мне, что поставщик снова пытается продать нам посредственность с лицом преданного партнёра.

Мать едва заметно улыбнулась.

— Твой отец сказал бы мягче.

— Отец сказал бы то же самое, только заставил бы поставщика поверить, что это была его собственная мысль.

— Верно.

Она положила ткань на место и наконец посмотрела на сына.

— Ты думаешь о мадемуазель Лакруа.

Александр отпил коньяк.

— Вы тоже.

— Разумеется. Я привела в наш дом возможную проблему. Было бы легкомысленно о ней не думать.

— Возможную проблему?

— Красивую молодую женщину с внезапно проснувшейся дерзостью, странными идеями и интересом к белью.

— Интерес к белью не всегда опасен, мама.

Изабель посмотрела на него.

Он впервые за вечер улыбнулся.

— Александр.

— Что?

— Не испытывай моё терпение.

— Я никогда не делаю этого без причины.

— Вот именно.

Она села в кресло у камина. Не попросила разрешения. Ей оно не требовалось. Изабель де Бомон в любом помещении выглядела так, словно мебель существовала для неё лично.

— Ты заметил, что она изменилась?

— Да.

— Насколько?

— Полностью.

Мать кивнула.

— Значит, мне не показалось.

— Вы видели её раньше?

— Несколько раз. У Ривьеров, у Ларошей, на благотворительной распродаже. Миловидная, талантливая, нервная. Слишком зависимая от мнения окружающих. Слишком готовая благодарить за малейшее внимание. Сегодняшняя женщина не благодарила. Она торговалась. Отказывала. Проверяла. И совершенно не испугалась меня.

— Это вас обидело?

Изабель холодно улыбнулась.

— Это меня заинтересовало.

Александр поставил бокал на каминную полку.

— Она не охотница.

— Пока не уверена.

— Я уверен.

— Мужчины часто бывают уверены именно тогда, когда женщина красива.

Он посмотрел на мать без раздражения.

Слишком старая тема.

Слишком глубокий шрам.

— Я не настолько молод.

— Мужчина может быть молодым в своей глупости в любом возрасте.

Александр тихо усмехнулся.

— Приму к сведению.

Изабель смотрела на огонь.

Пламя отражалось в чёрном жемчуге её серёг маленькими живыми точками.

— Селина тоже казалась честной.

Имя прозвучало спокойно.

Слишком спокойно.

Александр почувствовал, как внутри привычно похолодело.

Селина.

Три года прошло, а имя всё ещё имело неприятный вкус.

Не боли.

Нет.

Боль выгорела быстро.

Осталось отвращение к собственной слепоте.

Она была идеальна.

Именно это теперь казалось самым подозрительным.

Безупречная дочь хорошей семьи. Достаточно красива, достаточно воспитанна, достаточно умна, чтобы не казаться пустой. Она умела слушать. Умела смеяться вовремя. Умела говорить с его отцом о благотворительности, с матерью — о домах, садах и семейных традициях, с ним — о поездках, книгах и будущем так, будто действительно представляла это будущее рядом.

А потом Александр случайно услышал, как она разговаривает со своей компаньонкой.

Не всё.

Достаточно.

«Изабель придётся отодвинуть. Сначала мягко. Потом дом в Нормандии. Она слишком привыкла командовать, но после свадьбы это будет мой дом».

Он тогда не вошёл сразу.