Страница 16 из 96
— Ты не понимаешь, с кем разговариваешь.
— С человеком, который должен уйти.
Пауза стала острой.
За дверью было подозрительно тихо.
Жюль вдруг снова улыбнулся. Плохо. Узко.
— Париж любит сплетни, кузина. Молодая женщина, ведущая ателье, должна беречь репутацию.
Маргарита почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.
Не вспышка.
Не крик.
Именно холод.
— А мужчина, проигрывающий деньги, должен беречь пальцы, — сказала она. — Вдруг когда-нибудь придётся работать.
Он сделал шаг к ней.
Она не отступила.
Не потому что не страшно. Страшно было. Тело прежней Маргариты, кажется, помнило, как Жюль умел нависать, говорить тихо, давить, забирать воздух из комнаты почти так же успешно, как корсет из груди.
Но женщина внутри этого тела знала другое.
Страх — это информация.
Не приказ.
— Вы больше не получите денег, — сказала она. — Ни сегодня. Ни завтра. Ни через Камиллу. Ни через жалость. Ни через память тёти. Ни через угрозы. Если у вас долги — продавайте часы, жилет, самолюбие. Хотя последнее, боюсь, переоценено.
Глаза Жюля сузились.
— Ты стала очень смелой.
— Нет. Просто у меня с утра мало воздуха, и я решила не тратить его на вас.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд.
Потом поклонился.
Почти красиво.
— Мы ещё поговорим.
— Запишитесь у Камиллы. У нас теперь всё по расписанию.
Жюль резко повернулся, распахнул дверь и вышел.
За дверью мгновенно разлетелись шаги, шорохи и одно очень виноватое «ой» Жанны.
Маргарита медленно опустилась на стул.
Руки чуть дрожали.
Она посмотрела на пальцы и сжала их в кулак.
— Ну что, — сказала она тихо. — Первый паразит уведомлён.
Дверь приоткрылась.
Камилла заглянула внутрь.
— Ты жива?
— Пока да. Но родственник неприятный. Его надо будет утилизировать юридически.
— Что сделать?
— Разобраться, кому он должен. Без сплетен. Без шума. Аккуратно.
Камилла вошла, прикрыла дверь.
— Ты думаешь, он опасен?
Маргарита посмотрела на тетрадь.
— Все люди, которые считают чужие деньги своими, опасны. Просто одни делают это грубо, другие — с цветком в петлице.
Камилла села напротив.
— Я боялась, ты снова уступишь.
— Я тоже.
Это вырвалось честнее, чем Маргарита планировала.
Камилла подняла глаза.
Маргарита быстро закрыла тетрадь.
— Всё. Дальше работа. Где список клиенток?
Камилла не стала давить. За это Маргарита мысленно поставила ей отдельный плюс.
Рабочий день снова закрутился.
Салон ожил.
Пришла мадам Леру — худенькая вдова с тонкими губами, заказавшая тёмное платье для траура, но явно мечтавшая о чём-то, где будет хотя бы намёк на жизнь. Маргарита не стала спорить с приличиями. Она просто предложила ткань не мёртво-чёрную, а глубокую, мягкую, с едва заметным сливовым отливом, который проявлялся только при движении.
— Это не слишком? — испуганно спросила мадам Леру.
— Нет, — ответила Маргарита. — Это не радость. Это достоинство.
Вдова провела пальцами по ткани и вдруг кивнула.
Потом пришли две сестры-близнецы, которым мать хотела одинаковые платья, чтобы «подчеркнуть семейное сходство». Одна сестра была тихая, с мягким лицом и любовью к голубому. Другая — острая, быстрая, с глазами, которым шёл бы зелёный или даже тёмно-золотой. Маргарита предложила один фасон, но разные оттенки и отделку.
Мать сначала возмутилась.
— Но они близнецы!
— Именно поэтому, мадам, — сказала Маргарита. — Их и так путают. Давайте хотя бы платья будут воспитаннее окружающих.
Острая сестра прыснула.
Тихая впервые подняла глаза.
Мать ушла в сомнениях, но заказ оставила.
Ближе к двум часам в ателье стало жарко. Печь в рабочей комнате дышала сухим теплом. Утюг шипел на влажной ткани. Софи резала тёмно-синюю шерсть, и ножницы проходили по столу длинным хищным звуком: шшшрах. Элоиза склонилась над вышивкой «как иней» для Сесиль Бертран; тонкая белая нить ложилась по кремовому шёлку почти незаметно. Жанна бегала между салоном и кухней, успев за час потерять ленту, найти её у себя на плече, перепутать коробки с пуговицами и добыть у булочника свежие булочки в обмен на обещание подшить его жене юбку.
Маргарита впервые вышла во двор.
Просто чтобы вдохнуть.
И чтобы никто не видел, как она на минуту прислонится к стене.
Двор был маленьким, неровным, зажатым между домом, низкой пристройкой и глухой стеной соседнего участка. В углу стояла деревянная лавка. На ней — горшок с розмарином и блюдце с крошками для птиц. Бочка собирала дождевую воду. У стены росла сирень, и хотя цветов ещё не было, от влажных веток уже пахло зелёной весной.
Над крышами тянулись облака.
Где-то за домом стучали копыта. Из кухни тянуло луком, маслом и супом. В рабочей комнате смеялась Жанна. Камилла что-то строго выговаривала поставщику у входа. Жизнь шла.
Не её.
Но уже вокруг неё.
Маргарита положила ладонь на стену. Камень был холодный, шероховатый. Под пальцами ощущалась каждая неровность.
Она вдруг очень ясно вспомнила свой кабинет.
Стекло.
Стол.
Лампа.
Телефон.
Клэр.
Мать.
Современный Париж.
Всё было так далеко, что казалось не прошлой ночью, а другой жизнью, которая приснилась кому-то более уверенной женщине.
Горло сжалось.
Маргарита запретила себе плакать.
Не потому что нельзя.
А потому что если она начнёт сейчас, то не сможет быстро остановиться, а у неё в три часа примерка мадам Дюваль и вопрос по поставщику батиста.
— Прекрасно, Лакруа, — прошептала она. — Даже в прошлом у тебя расписание важнее нервного срыва.
Дверь во двор скрипнула.
На пороге появилась Камилла.
В руках у неё была тарелка с супом и кусок хлеба.
— Я так и знала, — сказала она.
Маргарита выпрямилась.
— Что?
— Что ты попытаешься заменить обед воздухом и высокомерием.
— Воздуха мало. Высокомерие питательное.
Камилла подошла и сунула ей тарелку.
— Ешь.
— Ты всегда так командуешь?
— Только когда ты ведёшь себя как упрямая коза в красивом платье.
Маргарита взяла тарелку.
Суп был простой: лук, картофель, немного зелени, тонкий запах лаврового листа. Горячий пар поднялся к лицу. Хлеб был вчерашний, но поджаренный на плите, с хрустящим краем.
Она села на лавку.