Свобода без корсета

— Богатство не всегда должно кричать. Иногда оно говорит так тихо, что все наклоняются, чтобы услышать.

Мадам Бертран замерла.

Это ей понравилось.

— Хм, — сказала она. — Возможно… тонкая вышивка.

— Элоиза сделает образец к вечеру.

За спиной Элоиза едва заметно вздрогнула, но промолчала.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Изменение будет считаться дополнительной работой. Камилла внесёт сумму.

Мадам Бертран снова повернулась.

Вот теперь воздух в салоне стал почти осязаемым.

Камилла смотрела на Маргариту так, будто та вышла на тонкий лёд и ещё решила станцевать.

— Дополнительной? — переспросила мадам.

— Конечно. Мы меняем утверждённый заказ после раскроя и почти перед выдачей. Это требует времени, материалов и работы мастерицы.

— Раньше вы…

— Раньше я недооценивала труд своего ателье.

Пауза.

Сесиль вдруг очень тихо сказала:

— Мама, я заплачу из своих денег.

Мадам Бертран посмотрела на дочь с удивлением.

Маргарита тоже.

В тихом голосе девушки впервые прозвучало что-то похожее на волю.

Мадам Бертран сжала губы.

— Не говори глупостей. Я заплачу.

Победа.

Маленькая.

Но победа.

Когда Бертраны ушли, в салоне несколько секунд стояла тишина.

Потом Жанна прошептала:

— Она заплатила.

Камилла медленно повернулась к Маргарите.

— Она заплатила.

Софи выглянула из рабочей комнаты.

— Без скандала.

— С небольшим скандалом, — поправила Маргарита. — Просто хорошо упакованным.

Элоиза прижимала к груди платье.

— «Как иней», — повторила она тихо. — Я сделаю. Очень тонко.

Маргарита кивнула.

— Сделаете.

И вдруг поняла: эта глава её новой жизни уже началась не с катастрофы, а с решения.

Она ещё не знает, как вернуться.

Не знает, почему попала.

Не знает, что стало с её прежним телом, квартирой, работой, Клэр, матерью, всем её миром.

Эта мысль ударила остро, неожиданно.

Клэр.

Вчерашний смех у Сены.

Горячий шоколад.

Книга.

Мать в Ницце, открытка на консоли.

Поль с планшетом.

Николя с шарфом.

Её кабинет, лампа, дождь.

Всё осталось там.

И впервые за утро Маргарита почувствовала не страх, не раздражение, не рабочий азарт, а глубокую, почти беззвучную тоску.

Она отвернулась к окну.

На улице проехал экипаж. Женщина в шляпе придержала юбку, обходя лужу. Мальчишка с газетами крикнул что-то о последних новостях. Над крышами поднимался бледный свет.

Мир был чужой.

Равнодушно настоящий.

Камилла подошла ближе.

— Марго?

Маргарита не обернулась.

— Всё в порядке.

— Нет.

Голос Камиллы стал тише.

— Ты сегодня весь день будто смотришь на нас издалека.

Маргарита закрыла глаза.

Сказать правду?

«Здравствуйте, я из будущего, вчера обсуждала ваши панталоны в бистро, а сегодня проснулась в теле вашей подруги».

Отличный способ закончить карьеру в лечебнице раньше, чем начать революцию в белье.

Она открыла глаза.

— Я устала быть прежней, — сказала она наконец.

Это тоже было почти правдой.

Камилла молчала.

— Вчера я поняла, что если мы продолжим так же, ателье не выживет. Я не выживу. Вы все будете работать до слепоты, а Жюль будет проигрывать наши деньги. Клиентки будут менять заказы бесплатно. Мы будем бояться сказать «нет» людям, которые даже не помнят наших имён.

Она повернулась.

— Я не хочу так.

Камилла смотрела на неё долго.

Очень долго.

Потом сказала:

— А как хочешь?

Маргарита почувствовала, как корсет мешает вдохнуть.

И это вдруг стало не бытовой неприятностью, а символом всего мира вокруг.

Она стояла в красивом платье, в чужом теле, в чужом времени, в доме, который мог стать либо ловушкой, либо началом новой жизни. На ней были слои ткани, правила, ожидания, чужая память, чужие долги. Внутри — женщина из XXI века, которая знала слишком много, чтобы покорно жить по старым лекалам.

Маргарита медленно положила ладонь на талию, туда, где корсет сжимал рёбра.

— Сначала, — сказала она, — я хочу нормально дышать.

Камилла нахмурилась.

— Что?

Маргарита посмотрела на неё, потом на Софи, Элоизу, Жанну, Луизу.

Все они были в платьях. Все — затянуты, застёгнуты, завязаны, собраны. Каждая двигалась в рамках, которые давно перестали замечать.

— Сегодня после работы, — сказала Маргарита, — мы поговорим о белье.

Жанна поперхнулась воздухом.

Элоиза покраснела.

Софи застыла с ножницами.

Камилла медленно произнесла:

— О белье?

— Да.

— Марго, если это последствия обморока…

— Это последствия здравого смысла.

Она снова посмотрела в окно.

Париж 1908 года шумел за стеклом: копыта, голоса, колёса, газеты, утро, чужая эпоха, старые правила.

Маргарита вдохнула настолько глубоко, насколько позволял корсет.

Мало.

Неприлично мало.

— И ещё, Камилла.

— Да?

— Принеси вечером все старые выкройки нижних сорочек, панталон и корсетов, какие есть в доме.

— Зачем?

Маргарита улыбнулась.

Не весело.

Опасно.

— Будем смотреть, кого из них можно спасти. А кого придётся похоронить.

Жанна прошептала:

— Похоронить бельё?

Маргарита повернулась к ней.

— Милая, после того что я сегодня надела, это будет не похороны. Это освобождение.

За окном снова звякнула упряжь.

В доме пахло кофе, тканью, воском и началом неприятностей.

И Маргарита Лакруа наконец поняла главное.

Она не спит.

Не бредит.

Не играет роль.

Она действительно здесь.

В прошлом.

В теле молодой портнихи.

В мире, где женщину сначала затягивают в корсет, а потом удивляются, почему она молчит, бледнеет и падает в обморок.

Маргарита посмотрела на своё отражение в большом салонном зеркале.

Молодая незнакомка в светло-сером платье смотрела в ответ.

Бледная.

Красивая.

Упрямая.

Ещё испуганная.

Но уже не потерянная.

— Ну что, Лакруа, — сказала она почти беззвучно. — Раз уж тебя занесло в историю… постарайся хотя бы не оставить её в прежнем виде.