Свобода без корсета

Не полностью — сначала только заднюю часть, рабочее сердце. Большая комната с двумя высокими окнами во двор. У окон стояли столы, на которых лежали выкройки, ткань, катушки, ножницы, подушечки с булавками. На стене висели мерные ленты, несколько бумажных лекал, аккуратно подписанные коробки с кружевом и тесьмой. В углу стояла швейная машина с чёрным блестящим корпусом и золотистым узором; рядом — корзина с обрезками ткани. Над печкой сушились влажные полотенца. В воздухе пахло хлопком, утюгом, нагретым металлом, крахмалом, кофе и женской работой.

Три девушки повернулись к ней почти одновременно.

Одна — темноволосая, тонкая, с острым носиком и очень внимательными руками, в которых были ножницы. Вторая — светло-русая, мягкая, с круглыми плечами и пяльцами на коленях. Третья — совсем молоденькая, рыжеватая, с веснушками и глазами, которые явно бегали быстрее мыслей.

Софи.

Элоиза.

Жанна.

Имена вспыхнули в голове вместе с короткими ощущениями.

Софи — молчаливая, точная, режет ткань так, будто проводит хирургическую операцию.

Элоиза — вышивка, терпение, доброта, но если рассердится, может неделю отвечать односложно.

Жанна — поручения, сплетни, быстрые ноги, быстрый язык, вечные катастрофы с лентами.

— Марго! — Жанна вскочила первой. — Ты живая!

— Пока да, — ответила Маргарита. — Но бельё старается.

Жанна открыла рот, потом захихикала. Софи строго посмотрела на неё, но сама отвела глаза, чтобы скрыть улыбку. Элоиза перекрестилась.

— Слава Богу, вам лучше.

Маргарита оглядела комнату.

Ткани лежали не хаотично, но и не идеально. Рабочие места были обжитыми: у Софи — аккуратные стопки, у Элоизы — нитки по цветам, у Жанны — творческий беспорядок, который явно размножался сам. На спинке стула висел почти готовый лиф голубого цвета. На манекене — недошитое платье из тёмно-зелёной шерсти. У стены — несколько коробок с надписями мелом.

Место было беднее, чем модный дом XXI века.

Меньше.

Теснее.

Проще.

Но живое.

Здесь каждая вещь была рукой, трудом, временем. Никакой стерильной презентабельности. Никаких стеклянных переговорных. Только ткань, игла, пар, свет, усталость, надежда и женщины, которые умели делать красоту буквально из рулона материи и упрямства.

У Маргариты внутри что-то странно сжалось.

Не умиление.

Скорее узнавание.

Работа есть работа. В любом веке.

— Завтрак, — напомнила Камилла. — До того как ты начнёшь командовать.

— Я не командую.

Все пять женщин посмотрели на неё.

Маргарита выдержала паузу.

— Ладно. Командую. Но обычно по делу.

Кухня оказалась рядом, небольшая, тёплая, с плитой, медными кастрюлями, деревянным столом и окном во двор. На подоконнике стояли горшочки с тимьяном и петрушкой. На столе — хлеб с хрустящей коркой, масло в маленькой керамической миске, сыр, варёные яйца, яблочное варенье и кофейник.

Маргарита села.

Вернее, попыталась.

Корсет и юбки превратили простое движение в инженерную задачу.

Сначала она отодвинула стул. Потом поняла, что наклониться сложно. Потом юбка решила остаться стоять, пока хозяйка садится. Потом Камилла молча помогла расправить ткань.

Маргарита наконец опустилась на стул и замерла, выпрямившись как статуя.

— Невероятно, — сказала она. — Я села. Аплодисменты будут?

Жанна прыснула так, что Софи шикнула на неё.

Камилла поставила перед Маргаритой чашку кофе.

— Ешь.

Маргарита взяла хлеб. Масло было жёлтое, пахло сливками и прохладным погребом. Кофе — крепкий, чуть зернистый, без привычной бархатной пенки, но честный. Сыр — плотный, солоноватый. Яйцо — тёплое. Варенье — сладкое, с кусочками яблок и корицей.

Она вдруг поняла, что голодна зверски.

Первый кусок хлеба с маслом оказался почти откровением.

Тело приняло еду с такой благодарностью, что Маргарита мысленно добавила в список преступлений предшественницы: плохо питалась.

— Итак, — сказала она после нескольких глотков кофе. — Сегодня мы не падаем в обморок.

Камилла подняла бровь.

— Смелый план.

— Дальше. После завтрака ты покажешь мне книги.

— Марго…

— Книги, Камилла.

— У нас примерка в девять.

— Кто?

Камилла автоматически ответила:

— Мадам Бертран. Точнее, её дочь. Свадебное платье. Они хотят изменить рукав.

— Почему?

— Мадам считает, что рукав слишком простой.

— А дочь?

Камилла помолчала.

— Дочери нравится.

Маргарита отложила хлеб.

— Прекрасно. Значит, будем говорить с дочерью.

— Обычно говорит мать.

— Вот и узнаем, умеет ли дочь пользоваться ртом.

На кухне стало тихо.

Жанна смотрела на неё с восторгом. Софи — с осторожным интересом. Элоиза — с тревогой. Камилла — так, будто перед ней внезапно появился новый вид Маргариты, и она ещё не решила, опасен он или полезен.

— Марго, — сказала Камилла медленно. — Мадам Бертран важная клиентка.

— Тем более нельзя позволять ей уродовать платье.

— Она платит.

— Она платит за платье дочери. Не за памятник собственному вкусу.

Камилла открыла рот. Закрыла. Потом вдруг улыбнулась — коротко, остро.

— Ты сегодня точно другая.

Маргарита взяла чашку.

— Будем считать, что вчера я умерла как человек, который терпит глупости.

— А сегодня?

— Сегодня воскресла администрация.

Жанна не выдержала и рассмеялась вслух.

Смех оказался заразительным. Элоиза улыбнулась. Даже Софи позволила себе тихое «хм». Камилла покачала головой, но взгляд у неё стал легче.

После завтрака Маргарита наконец увидела парадную часть ателье.

Салон для клиенток находился в передней комнате с окнами на улицу. Это было светлое помещение с бледно-зелёными стенами, высоким потолком, зеркалом в полный рост, двумя мягкими креслами, низким столиком с журналами мод, ширмой, манекеном и несколькими образцами тканей, разложенными на деревянной стойке. На стене висела вывеска в изящной рамке:

MARGUERITE LACROIX

Modes et Robes

Маргарита остановилась перед ней.

Своё имя — и не своё — она прочитала медленно.

Буквы были чёрные, чуть выцветшие, с тонкими завитками. Под вывеской стояла ваза со свежими белыми цветами. Цветы пахли влажно, зелено, чуть горько.