Страница 21 из 83
Глава 7 Цена участия
Шизейн после ухода Владычицы убрала лапки от лица — там не было ни слёз, ни намёка на минимальную грусть. На её лице явно угадывались эмоции усталости и лёгкого раздражения. Она обожала свою дочь, но эта мелкая фиолетовая заноза в хвосте умудрилась довести ситуацию до того, что сама Владычица припёрлась в школу разбираться. Женщина подустала от всей этой кутерьмы вокруг Игры, потому что в последнее время директрису то и дело хватают за шиворот и заставляют лезть во всё это скучное и неинтересное дерьмо. Ей стало глубоко плевать после появления Трикстер, кто там сядет на трон, если это не её любимая девочка — у неё своя академия, свои заботы... Но нет же — каждому неймётся втянуть её в политические игрища.
Так, будто бы этого мало, её малышка ни капли в этом не заинтересована и продолжает чудить. Благо Владычица не стала резать сгоряча, а ведь могла бы. Шизейн шерстью чувствовала: Лиасен раздумывала над этим. Эта рыжая дрянь с жёлтыми глазами просчитывала варианты — казнить на месте или оставить в живых. И то, что она ушла, ничего не сделав физически, — это ни о чём не говорит. Владычица просто не захотела связываться с Мистеллой. А значит, её дочь в безопасности ровно до тех пор, пока у наставницы не пропадёт интерес к ученице или пока Трикстер не будет способна сама себя защитить…
Шизейн прикрыла глаза вновь. Если бы Лиасен всё-таки решилась — если бы она тронула Трикстер, — директриса потеряла бы свою роднульку. Свою единственную радость в жизни. Кто знает, что бы она с собой сделала в случае, если бы девочку убили на её собственных глазах? Вероятно, она бы этого не выдержала… Хотя кого Шизейн обманывает? Она бы не позволила этого даже посмертно. Потому что Трикстер — это всё, что у неё есть. Пусть она появилась в её жизни совсем недавно, сейчас нет ничего важнее этого ходячего бедствия. Если нужно будет пойти против Владычицы ради защиты Трикстер — что ж, так тому и быть.
— Скажи, ну вот зачем, а? Ты не могла спихнуть всё это на свою дурную подружку? — проговорила Шизейн, смотря в заплаканные, но до жути упрямые глаза девочки.
Трикстер подняла на неё взгляд и медленно покачала головой. Хвост её нервно дёрнулся, голос был с долей дрожи, но даже так в нём ощущалась уверенность:
— Прости, мама, но нет... Эта тварь у власти должна была ощутить то, что ощутила я. Теперь мы квиты. Орлителла теперь знает, что будет с теми, кто перейдёт мне дорогу. — В белых глазах девочки не было и капли сомнений в правильности собственных действий. — Я тебя обманула, мам, и готова к любому наказанию. Единственная просьба — не запрещай мне и дальше заниматься с госпожой Мистеллой. Но если ты запретишь — я пойму, это будет честно. Тогда я как-нибудь сама разберусь...
Чем больше мать смотрела на дочь, тем заметнее становились изменения в Трикстер. С каждым днём характер малышки закаляется всё больше — теперь в ней нет того, что она увидела, когда забрала Трикстер из детдома. Из сломленной маленькой четырнадцатилетней девочки она медленно, но верно обращается в хищницу. На самом деле хоть и стоило бы отругать дурынду, но в этом нет необходимости — в Мирай без стальных ушек не выжить. Характер каждой кошки должен быть закалён до предела, без этого во взрослой жизни не обойтись…
Шизейн шумно выдохнула, потёрла носик лапкой и вдруг — совершенно неожиданно — расплылась в усталой, но тёплой улыбке. Тёмно-оранжевые глаза сверкнули знакомым хитрым огоньком. Она развела лапки в стороны, будто приглашая:
— Иди уже ко мне, глупышка. В качестве наказания ты два месяца спишь со мной в обнимку и после школьных уроков час сидишь у своей мамочки на коленочках, слушая её жалобы на жизнь. Отказ не принимается, даже не пытайся открыть свой милый ротик — наказание вступает в силу здесь и сейчас!
Затем, повысив голос, прикрикнула:
— А НУ-КА БЫСТРО КО МНЕ! ИДИ И УТЕШАЙ СВОЮ ЛЮБИМУЮ МАМОЧКУ, У НЕЁ СЕГОДНЯ СИЛЬНЫЙ СТРЕСС ИЗ-ЗА ТЕБЯ!
Трикстер вздрогнула от неожиданности, но уже через секунду её заплаканная мордочка озарилась слабой, ещё неуверенной улыбкой. Она влетела в Шизейн, едва не сбивая последнюю, уткнулась носом в строгий деловой костюм мамы и обняла её изо всех сил, вцепившись коготками в дорогую ткань.
Шизейн обхватила дочь ответно, прижала к себе и замурчала — как мурчат кошки, когда хотят успокоить котёнка. Она гладила её по голове, перебирала фиолетовую шёрстку, и с каждым движением напряжение уходило из маленького тельца.
— Вот так, родненькая. Мама рядом и никому не даст тебя в обиду. Если что — я была готова защитить тебя ценой своей жизни… Ты только моя…
Трикстер на эти слова вцепилась в Шизейн ещё крепче — хотя, казалось, куда уж сильнее? Коготки едва не продырявили дорогую ткань делового костюма, но мама даже не поморщилась. Малышка зарылась носом глубже, вжалась всем телом и тихонько пропищала куда-то в район маминой груди:
— Я люблю тебя, мама…
Голосок дрожал, но в этот раз не от страха или горя — от переполнявшего девочку счастья. От осознания, что её, такую — чокнутую, мстительную, наломавшую клубков, — всё ещё любят.
Шизейн на мгновение замерла, прикрыла глаза от удовольствия и ответила — одним лишь теплом в голосе:
— И я тебя, родненькая… И я тебя…
Она продолжала гладить дочь по голове, медленно перебирая пальцами фиолетовую шёрстку, и с каждым движением напряжение уходило всё дальше — сначала из маленького тельца, а потом и из её собственных плеч. Связь матери и дочери, скреплённая сегодняшней ложью, местью, визитом Владычицы и взаимным прощением, стала только крепче. Как сталь, прошедшая через огонь и воду…
…
Мистелла по-прежнему сидела в виде голограммы на подоконнике в кабинете директрисы, закинув лапку на лапку, и задумчиво рассматривала крошечную голографическую камеру наблюдения, оставленную Владычицей. Обнаружила она её, разумеется, сразу — ещё до того, как Лиасен устроила свой спектакль с разоблачением. Но трогать не стала. А теперь, когда представление окончено, камера перекочевала в лапки хакерши.
— Вот ведь сучка, — лениво протянула Мистелла, покручивая устройство в пальцах. — Это ж надо — подслушивать такой интим… Не твоё это кошачье дело, Лиасен.
Она сжала камеру в кулаке, и та рассыпалась облаком цифровой пыли. Мистелла потянулась, хрустнула шеей и довольно улыбнулась.