Сердце литвина

Глава 2

Утро после бури наступило тихое, но звенящее от лютого холода. За долгую ночь терем успел изрядно выстудиться. Мирослава проснулась в своей девичьей горнице от того, что кончик ее носа совсем замерз. Она поглубже зарылась в заячье одеяло, однако утренние заботы уже звали к делам. Усадьбу нельзя было оставлять без присмотра, особенно теперь, когда в ней хозяйничали чужаки.

Натянув поверх теплой исподней рубахи глухой суконный сарафан и набросив на плечи шерстяной платок, Мирослава поправила косу и решительно толкнула дверь в большую горницу.

Она ожидала увидеть спящих на лавках дружинников, но комната оказалась пуста. Лишь у порога, возле большой дубовой кадки с водой, стоял Ольгерд. Он уже успел скинуть свой тяжелый меховой кафтан, оставив в одной холщовой рубахе с распахнутым воротом. Шляхтич зачерпнул полный деревянный ковш ледяной, подернутой тонкой корочкой наста воды и без малейшего колебания плеснул себе в лицо.

Мирослава невольно замерла у двери. Вода крупными каплями стекала по его обветренным скулам, короткой темной щетине и шее, заставляя мышцы на широких плечах напряженно перекатываться под мокрой тканью. Ольгерд шумно выдохнул, утерся рушником и лишь тогда повернул голову, заметив ее присутствие. Его серые глаза смотрели остро и трезво.

— Доброго утра, хозяйка, — ровно произнес он, бросая рушник на лавку. — Метель утихла. Мои люди уже чистят проходы к конюшням. Пора и нам делом заняться.

— Доброго, шляхтич, — Мирослава заставила себя пройти к печи, у основания которой еще теплились угли. — Радим сейчас принесет горячий взвар и серый хлеб с вяленым мясом. Челядь еще затемно растопила печь в истопке. Твои люди голодными не останутся.

— Это хорошо, — Ольгерд подошел к столу и оперся о него ладонями, снова возвращая себе тот самый властный вид, который так возмущал ее вчера. — Но завтраком сыт не будешь. Мне нужны ключи от амбаров и клетей, Мирослава. Я должен сам пересчитать каждый мешок ржи и овса. Каждую тушу соленого кабана. Мне нужно знать, чем я буду кормить людей и коней до первой травы.

Мирослава медленно опустила руку к поясу, где на кожаном ремешке тихо зазвенела тяжелая связка кованых ключей. Ольгерд требовал то, что теперь принадлежало ему по княжеской грамоте. Но отдавать их просто так, без боя, гордость ей не позволяла.

— Ключи я тебе отдам, Ольгерд, — она шагнула к столу и с тихим стуком положила связку на дубовые доски, но ладонь с них не убрала. — Но помни: если ты начнешь сыпать наш овес своим боевым жеребцам так же щедро, как привык делать в походах, к весне усадьба останется с пустой пашней. Моим рабочим коням не на чем будет выйти в поле, а люди не увидят Зажинок, потому что умрут с голоду еще в мае. Ты выслужил эту землю мечом, так не губи её бездумной тратой хозяйского зерна.

Ольгерд чуть прищурился, глядя на ее тонкие пальцы, прижимающие ключи к столу. В его лице не было злости — скорее, суровое одобрение шляхтянки, которая даже в своем вынужденном положении пеклась о своей земле. Он медленно накрыл ее ладонь своей широкой, мозолистой ладонью. От его кожи, еще влажной после умывания, шло сильное, живое тепло.

— Я умею считать припасы в походах, хозяйка, — негромко, но веско ответил он, и Мирослава почувствовала, как по ее коже пробежала легкая дрожь от этой близости. — Ни один человек и ни один конь в этой усадьбе не опухнет от голода, пока я здесь. Но ключи я забираю.

Он мягко, но непреклонно потянул связку на себя. Мирославе пришлось разжать пальцы, убирая руку. Ольгерд спрятал ключи в карман и коротко кивнул, прерывая затянувшийся миг их утреннего противостояния.

Дождавшись, пока тяжелые шаги Ольгерда и заискивающий говор старосты Радима затихнут наконец во дворе, Мирослава торопливо бросилась назад, к дверям своей комнаты. Время играло против нее, поскольку новый хозяин ушел пересчитывать мешки со ржью и окорока в свиранах, однако, едва он вернется, его воины неизбежно займут весь терем.

Она опустилась на колени перед тяжелым дубовым сундуком, стоявшим в углу у бревенчатой стены ее покоев. На самом дне, укрытые от чужих глаз старыми отцовскими плащами и кусками невыделанной овчины, бережно покоились три тяжелых свитка и две книги в толстых переплетах из свиной кожи, окованные по углам потемневшей медью. Отец привез их года три назад из самого Полоцка, заплатив за них заезжему купцу поистине непомерную цену — пять справных дойных коров и три бочки лучшего выдержанного меда. В этих книгах, написанных ровным, убористым почерком, крылась великая и пугающая сила: законы судов, древние летописи и, главное, лекарские рецепты, по которым Мирослава как раз и училась распознавать и смешивать целебные коренья.

Вытащив одну из книг, она не удержалась и бережно провела ладонью по шершавой коже переплета, после чего защелка поддалась с тихим щелчком. Мирослава осторожно раскрыла плотную пергаментную страницу, пахнущую воском и сухими травами, собираясь лишь проверить, не побила ли сырость драгоценные листы за время прошедшей бури.

— Не думал, что в этой глуши чтят законы, — раздался вдруг от самого порога низкий, ровный голос.

Мирослава судорожно вздрогнула и резко обернулась, едва не выронив тяжелый фолиант. Нож остался на столе в общей горнице, из-за чего сейчас, в четырех стенах собственной комнаты, она почувствовала себя полностью беззащитной.

В дверном проеме ее девичьей светлицы, привалившись плечом к дубовому косяку, стоял Ольгерд. Как выяснилось, он вернулся в терем совершенно бесшумно, без дружинников, собираясь лично осмотреть запоры на вторых дверях дома перед наступлением темноты. Проходя мимо ее комнаты, шляхтич приметил незапертую дверь и замер на пороге.

Его серые глаза были прищурены, а на лице застыло выражение, в котором суровое недоверие мешалось с глубоким, почти суеверным изумлением. В эти годы, когда над Вильно и Новогрудком еще гремела память о старом князе Гедимине, а его сыновья только крепили новые границы княжества, грамотная девушка в лесной приграничной усадьбе была диковиной, граничащей с колдовством. Большинство служилых людей Понеманья едва умели ставить свой знак на великокняжеских грамотах, а перед ним сидела девица, чей взгляд уверенно скользил по ровным строчкам.