Страница 2 из 55
Тяжелые сапоги Ольгерда глухо прогрохотали по половицам сеней. В большой общей горнице, куда он вошел, не снимая шапки, сразу стало тесно и темно. Вслед за своим предводителем в терем ввалились трое его ближних дружинников, которые принесли с собой резкий запах мороза, конского пота, сырой кожи и оружейного дегтя. Это просторное помещение, разделявшее усадебный дом на мужскую и женскую половины, мгновенно заполнилось чужой, пугающей силой, лишая Мирославу прежнего покоя.
Ольгерд остановился на самой середине горницы. Его зоркий взгляд медленно скользнул по закопченным бревнам стен, по массивным дубовым лавкам и чисто выскобленному столу, после чего замер на массивных дубовых дверях, ведущих в глубь покоев, и на образах в красном углу, перед которыми тихо теплилась лампада. Под этим тяжелым, оценивающим взором Мирослава почувствовала себя беззащитной, однако лица своего не изменила. Напротив, она твердо встала по другую сторону стола, словно это массивное дерево могло защитить ее от незваных гостей, а руку из глубоких складок юбки так и не вынула, упрямо сжимая пальцы.
— Тесновато у тебя, хозяйка, — Ольгерд стянул с рук тяжелые кожаные рукавицы и небрежно бросил их на стол. — Но до весны перезимовать хватит. Распорядись, чтобы моих людей накормили, а коней поставили под навес. Овса дай досыта, кони верные, княжьи.
— Ты забываешься, шляхтич, — звонко отрезала Мирослава, делая шаг вперед. Гордость жгла ее изнутри. — Ты зашел в чужой дом, не спросив дозволения, и уже отдаешь приказы моей челяди? По какому праву?
Ольгерд медленно обернулся к ней. На его обветренных губах снова промелькнула та самая жесткая, понимающая усмешка. Он неторопливо запустил руку под полы кафтана и извлек на свет узкий свиток плотного пергамента, перевязанный шелковым шнуром. На конце шнура, поблескивая в тусклом свете лучины, тяжелым грузом висела круглая восковая печать с оттиском великокняжеского знака.
— По праву меча и княжеской воли, Мирослава Ярославовна, — ровно произнес Ольгерд, протягивая ей свиток. — Твой отец погиб, не оставив наследников мужского пола, способных держать оружие и нести службу. Земля эта пограничная, пуща кругом. Князю здесь нужен верный щит, а не сирота.
Мирослава замерла. Пальцы, сжимавшие нож в кармане, задрожали. Она медленно вытянула левую руку и взяла пергамент. Сломав чужой воск, она вчиталась в ровные строчки, написанные четким канцелярским почерком. Глаза выхватывали страшные для нее слова:
«...жалуем шляхтичу Ольгерду за верную службу и пролитую в походах кровь усадьбу сию со всеми угодьями, лесами и людьми во выслугу…»
— Это выслуга, — тихо, едва шевеля губами, произнесла она. — Князь отдал тебе мое родовое гнездо.
— Великий князь отдал мне то, что принадлежит государству, — Ольгерд подошел ближе, оперся широкими ладонями о край стола и посмотрел на нее сверху вниз. Между ними оставалось всего два шага, и Мирослава явственно ощутила исходящий от него жар. — Я три года гнил в пограничных дозорах, терял друзей под стрелами крестоносцев и выслужил право на свой застенок. Теперь я здесь хозяин, Мирослава. И закон на моей стороне.
Девушка подняла голову. Ее светлые глаза встретились с его серыми, стальными. В этот миг в темной горнице терема, при тусклом свете догорающей лучины, искра тотального недоверия и ярости вспыхнула между ними, словно сухой порох. Она поняла, что этот человек не отступит. Он пришел забрать ее жизнь, но отдавать свою гордость без боя она не собиралась.
Мирослава медленно опустила руку с пергаментом. Ей казалось, что стены отцовского терема, до этого бывшие ее крепостью, внезапно стали чужими и холодными.
— Выслуга, — тихо, но отчетливо повторила она, глядя прямо в суровое лицо воина. — Ты проливал кровь в пуще, шляхтич, и князь наградил тебя. Но почему наградой должно стать мое бесчестье? Куда мне идти посреди зимы? На мороз, в метель?
Ольгерд молчал, продолжая разглядывать девушку. На мгновение его взгляд опустился к складкам ее юбки, где она все еще напряженно сжимала руку, и в серых глазах шляхтича мелькнуло понимание. Он понял, что девица не просто напугана — она готова защищаться до последнего. Выгнать сироту известного в округе шляхтича на лютую стужу означало сразу настроить против себя всех местных жителей и челядь. Без их рук усадьба к весне превратилась бы в замерзшее пепелище. Ему нужна была усадьба, способная кормить его людей, а не пустой заиндевевший терем.
— Никто не гонит тебя на мороз, Мирослава Ярославовна, — ровно произнес Ольгерд, выпрямляясь и забирая со стола свои рукавицы. — Я воин, а не разбойник с большой дороги. Мне недосуг считать мешки в амбарах и следить за челядью. Оставайся в тереме. Будешь, как и прежде, вести хозяйство, следить за порядком и выдавать припасы моим людям. Но помнить, кто теперь над этой землей господин.
Мирослава медленно разжала пальцы, выпуская костяную рукоять ножа. Рука в кармане юбки онемела, но на душе стало чуть легче — она выиграла время. Передышку до весны.
— Хорошо, — глухо ответила она, отступая на шаг. — Я останусь. Ради памяти отца и безопасности моих людей. Твоим дружинникам отведут места в людской избе, коней устроят. Но в мои покои за этой перегородкой никто из твоих людей заходить не смеет.
Ольгерд коротко кивнул, принимая ее условия, и повернулся к замершему у двери старосте.
— Слышал, старик? Выполняй, что хозяйка велит. Да вели жарко протопить мыльню. Мы три дня пробивались сквозь сугробы, кости ломит от стужи.
Радим испуганно кивнул и быстро выскользнул в сени. Дружинники Ольгерда, переговариваясь вполголоса, потянулись вслед за ним, забирая тяжелые походные мешки.
В горнице наконец стало просторнее, но гнетущее напряжение никуда не исчезло. Ольгерд подошел к тяжелому дубовому креслу у печи — бывшему месту отца Мирославы — и тяжело опустился в него, вытянув уставшие ноги. За маленьким окном из бычьего пузыря с новой, утроенной силой взвыла ночная метель. Ветер швырял пригоршни колючего снега в стены терема, словно отрезая эту усадьбу от всего остального мира и запирая волка-литвина и гордую шляхтянку под одной крышей на долгую, суровую зиму.