Страница 11 из 55
Она медленно толкнула дверь обратно в светлицу. Угли в печи едва тлели, бросая слабые багровые сполохи на бревенчатые стены. Мирослава сделала шаг и замерла, пораженная увиденным.
Ольгерд не спал. Вопреки всем ее лекарским запретам, шляхтич сидел на постели, тяжело спустив босые ноги на деревянный пол. Его правая рука, туго прибинтованная холстами к груди, была неподвижна, а бледное лицо исказила судорога жестокой, адской боли. Но левой рукой, которая крупно дрожала от напряжения, он изо всех сил прижимал к колену свой тяжелый обнаженный меч. Чуть выше, у самого изголовья лавки, лежал шершавый точильный брусок. Ольгерд пытался одной рукой наточить сталь меча, превозмогая нечеловеческую муку.
— Ты с ума сошел, литвин! — выдохнула Мирослава, бросаясь к нему и пытаясь перехватить тяжелое лезвие. — Живо ложись! Швы лопнут, я не стану зашивать тебя снова!
Ольгерд резко вскинул голову. В багровом полумраке избы его серые глаза сверкнули такой яростной, непреклонной силой, что девушка невольно отступила на полшага. Шляхтич тяжело, со свистом ловил ртом воздух, на его шее вздулись толстые жилы, но меч он из левой руки не выпустил.
— Шляхтич… не имеет права болеть, Ярославна, — хрипло, сквозь плотно сжатые зубы процедил он. Капля пота покатилась по его бледному виску и упала прямо на холодную сталь клинка. — Когда враг стоит у ворот, воин должен держать железо. Помоги мне. Держи брусок.
Мирослава смотрела на его дрожащие от боли пальцы, на окровавленные повязки под холщовой рубахой и понимала, что этого волка нельзя сломать ни сулицей, ни угрозами. К ней снова, вопреки всей ее ненависти, подкатила волна хмурого, невольного уважения к его железной воле. Она молча опустилась перед ним на колени, подняла с постели тяжелый точильный камень и крепко зажала его обеими ладонями у его ног, подставляя под лезвие.
Ольгерд коротко кивнул, принимая ее помощь. В затихшей, занесенной сугробами светлице, под ровный, зловещий скрежет стали о брусок, четвертая глава закрывалась на звенящей, гулкой атмосфере общей ночной тревоги и тайной, неизбежной притирки их гордых шляхетских характеров.