Сердце литвина

— Богуш прознал, что эта вотчина отдана мне, — продолжил шляхтич, и его серые глаза снова впились в ее лицо. — Он шел не просто грабить сироту. Он хотел выжечь усадьбу до того, как я успею закрепиться на пряслах. Кабы не мой отряд и не твой старик Радим, к этому рассвету от твоего дедовского дома остался бы только серый пепел. Наша усадьба отныне всегда будет под ударом, Мирослава. Пока Ягайло кроит княжество по польскому лекалу, лихие соседи будут рвать пограничные земли зубами.

Девушка молчала, чувствуя, как внутри нее что-то болезненно сжимается. Слепая, чистая ненависть к этому пришлому воину, которую она так бережно взращивала в себе эти дни, внезапно дала едва заметную, но глубокую трещину. Ольгерд не был жестоким разбойником, упивающимся чужой бедой. Он являлся измотанным, злым от несправедливости стратегом, который пытался удержать зубами свою единственную награду за годы службы. И в этой жестокой борьбе за выживание они оба оказались связаны одной цепью.

— Зачем ты говоришь мне это? — тихо спросила она, опуская взгляд на свои пальцы.

— Чтобы ты поняла, Ярославна, — Ольгерд медленно протянул свою здоровую левую руку и коснулся края ее шерстяного платка. — Мы можем ненавидеть друг друга сколько угодно. Но если мы не станем спина к спине, этот застенок сожрут. Твои люди — это мои люди. Мой меч — это твоя жизнь.

Он отпустил ткань платка и замолчал, уставившись в темное окно, давая понять, что тяжелый разговор окончен. Мирослава некоторое время помедлила, переваривая его слова, но лекарский долг и вид его обнаженного плеча заставили ее нарушить тишину. Она открыла баночку и сделала шаг вперед.

— Негоже весну встречать со слабостью в плече, шляхтич, — негромко произнесла она. — Дай посмотрю, как затягиваются швы.

Ольгерд чуть развернулся, послушно подставляя плечо под ее руку. Мирослава убрала край холстины, и ее пальцы коснулись его широкой груди. Девушка вдруг замерла, со страхом ловя себя на странном, пугающем ощущении. Мужское тело под ее руками больше не пахло лихорадочным бредом или болезнью. Под нежной кожей ее ладони отчетливо перекатывались здоровые, жесткие мышцы, кожа была горячей, а плотный розовый шрам под ее тонкими пальцами пульсировал ровной, живой силой. В это мгновение время для Мирославы словно замедлило свой ход. Ее тело вдруг прошила незнакомая, лавинообразная волна обжигающего жара. Сердце бурно, испуганно застучало у самого горла, а пальцы предательски дрогнули на его груди. Она впервые так остро и осязаемо осознала, насколько этот мужчина силен, опасен и близок.

Ольгерд тоже мгновенно уловил эту перемену в ее прикосновении. Его железная выдержка воина, никогда не подводившая в битвах, дала секундный сбой. Шляхтич резко, рвано втянул воздух сквозь сцепленные зубы, и под ее ладонью тяжело, встревоженно напряглись жесткие мышцы его груди. Шляхтич замер, не сводя с нее потемневших, ставших почти черными в полумраке глаз. В этом долгом взгляде промелькнуло глубокое удивление мужчины перед собственной внезапной слабостью. Он слишком отчетливо осознал, насколько сильно его — взрослого, знавшего женщин воина — тянет к этой хрупкой шляхтянке вопреки всякому разуму.

Мирослава мгновенно вспыхнула, чувствуя, как горячая волна румянца заливает шею и лицо. Напуганная этой внезапной переменой и тем странным, сладостным теплом, что вдруг сковало ее тело, она резко одернула руку, едва не выронив глиняный сосуд. Пальцы ее мелко дрожали.

— Дальше Радим завяжет, — прерывисто выдохнула она, торопливо пряча руку в глубоких складках своего платка и не смея больше поднять взгляд.

Ольгерд ничего не ответил, лишь молча, с хмурым прищуром проводил её до самых дверей. После того вечера Мирослава больше ни разу не подходила к нему близко и не прикасалась к ране, полностью переложив заботы на старосту. Но прежний зимний покой был безжалостно разрушен. Запираясь по ночам в своей девичьей горнице на тяжелый засов, она часами сидела в темноте, слушая ровное дыхание раненого врага за стеной и со страхом вспоминая обтягивающий и обжигающий жар его груди.

Мирослава покинула светлицу глубокой ночью, когда лучина в светце окончательно догорела, оставив после себя лишь горький смолистый дух. Тяжелые слова Ольгерда о законах Ягайло и шаткой доле пограничных земель все еще гулко отзывались в ее мыслях. Девушка тихо притворила за собой дверь и вышла в темные сени, собираясь вернуться в свою каморку, как вдруг у самого входа в терем раздался едва слышный, осторожный стук.

Вздрогнув, она замерла, ладонь сама собой привычно опустилась к складкам юбки. Нож лежал в светлице на столе, и от этого сердце испуганно забилось у самого горла. Стук повторился — три коротких, ровных удара в косяк. Так давал о себе знать только один человек в усадьбе.

Мирослава отодвинула засов. Вместе с клубами морозного пара в сени скользнул старый Радим. Староста был без фонаря, его темный кожух густо покрывала ледяная корка, а заиндевевшая борода хрустела на ходу. Старик тяжело дышал, испуганно оглядываясь на заснеженный двор дединца.

— Мирослава Ярославовна… — тихо, едва слышным шепотом позвал он, увлекая ее в самый темный угол за бревенчатую перегородку. — Слава Богу, не спишь. Сказать тебе должен, пока пришлые воины в людской избе хмельной мед глушат.

— Что случилось, Радим? — девушка перехватила его ледяную рукавицу. — Богуш?

— Не ушли они, дочка, — старик судорожно сглотнул, округлив глаза от затаенного страха. — Я к вечеру тайно ходил к дальнему застенку, пущей пробирался, проверял, не остались ли дозорные соседа. Люди Богуша от Черного ручья отступили, но из наших лесов не убрались. Затаились в глухом урочище, костры не жгут, лошадей ветками кормят. Ждут они.

— Чего ждут? — похолодела Мирослава.

— Ждут, когда Ольгерд дух испустит, — Радим покачал головой. — Богуш ведь не дурак, понимает, что без командира эти пришлые псы — просто кучка наемников без вожака. Окружат дединец, отрежут пути к Новогрудку, да и пожгут нас к весне. Нам защитник нужен, Мирослава Ярославовна. Кабы Ольгерд на ноги не встал, пропадем мы все.

Старик так же бесшумно выскользнул обратно во двор, оставив девушку одну в ледяной темноте сеней. Мирослава стояла неподвижно, чувствуя, как внутри нее рушится последняя стена. Староста был прав. Еще вчера она молила небо о смерти этого литвина, а сегодня его жизнь стала единственным щитом для ее собственного дома. Защитник. Упрямый, суровый, чужой, но единственный, кто способен удержать эту землю.