Сердце литвина

— Твоя дружина занята делом на дединце, а коней Радим еще на рассвете накормил овсом, — Мирослава пододвинула табурет ближе к его постели и села, взяв в руку тяжелую деревянную ложку. — Садись ровнее. Будешь есть.

Ольгерд взглянул на ложку в ее тонких пальцах, затем на дымящуюся похлебку, и его лицо потемнело от прилива бурной, шляхетской ярости.

— Не буду я есть из твоих рук, Ярославна! — процедил он сквозь зубы, и его левая ладонь тяжело опустилась на край деревянной лавки-постели. — Я выслужил эту усадьбу мечом, а не выпросил милостыню! Дай миску сюда, я сам справлюсь.

Он упрямо потянулся вперед, пытаясь дотянуться до деревянной миски, которую Мирослава держала в руках. Но едва он подался корпусом вперед, широкие мышцы его плеча натянулись, тревожа зашитую рану под ключицей. Ольгерд внезапно побледнел, дыхание со свистом перехватило в горле, а в глазах на мгновение потемнело от адской вспышки боли. Он покачнулся и едва не рухнул с постели, вынужденный снова бессильно откинуть голову на горячие изразцы печи.

— Сам ты только швы себе порвешь, упрямый литвин, — Мирослава жестко, без тени страха перехватила его левую, здоровую руку и силой прижала ее к лавке, не позволяя ему снова дернуться. — Попридержи свою шляхетскую спесь, Ольгерд. Здесь нет твоих воинов, никто не увидит твоей слабости. Или ты ешь, или я уношу похлебку, и к вечеру у тебя не останется сил даже на то, чтобы удержать ложку, не говоря уже о мече.

Шляхтич тяжело, прерывисто дышал. Оказавшись так близко к ней, он явственно ощутил тонкий запах сушеной полыни и чистого холста, исходящий от ее одежды. Его пальцы под ее ладонью были горячими и сухими. Он смотрел в ее светлые, несгибаемые глаза и понимал, что эта девица не отступит. Ему, привыкшему ломать чужую волю, пришлось впервые в жизни покориться. Он глухо, со злостью выдохнул и прикрыл глаза, кивая.

Мирослава аккуратно зачерпнула полную ложку густого варева и поднесла к его губам. Ольгерд ел молча, сурово хмурясь и не поднимая взгляда. Находясь в такой близости, Мирослава невольно разглядывала его. Ткань его холщовой рубахи съехала в сторону, обнажая не только свежую рану под повязками, но и все его плечи. Кожа шляхтича была покрыта старыми, побелевшими отметинами: длинный след от татарского аркана на шее, рваный шрам от немецкого копейного наконечника на правом плече и мелкие отметины от стрел.

Глядя на эти отметины, Мирослава впервые по-настоящему осознала, через что прошел этот человек. Ольгерд не был изнеженным панычем из Вильно, получившим землю по знакомству. Он был истинным воином Великого княжества. Каждая пядь этой усадьбы действительно была оплачена его собственной плотью и годами суровой, изнурительной службы в дикой пуще. Ненависть в ее душе не утихла, но к ней незаметно подмешалось хмурое, невольное уважение к силе врага. В этой тихой светлице, под стук деревянной ложки, они оба впервые увидели друг в друге живых людей, лишенных сословных масок и шляхетского оружия.

К концу февраля, когда яростные январские вьюги наконец уступили место глухим, тяжелым снегопадам, Ольгерд уже окончательно встал на ноги. Шляхтич перебрался на мужскую половину терема, заняв покои ее покойного отца Ярослава, в то время как Мирослава по-прежнему оставалась в своей девичьей горнице, надежно запираясь по ночам на дубовый засов. Приличия строго соблюдались челядью и старым Радимом, отчего они пересекались лишь в большой общей светлице у очага. Тем не менее раз в несколько дней Мирослава была вынуждена менять ему холщовые повязки и проверять, как затягивается рана. Для этой лекарской работы они неизменно сходились вечером у печи, когда дворовые люди уже расходились по людским избам.

Зимние сумерки за окнами терема в один из таких дней сгустились быстро, накрывая усадьбу плотным синеватым саваном. Мирослава зажгла тонкую сосновую лучину, закрепив ее в кованых зубьях светца, и тусклый, подрагивающий огонек выхватил из темноты углы большой светлицы, бросая длинные тени на закопченные бревна стен. В избе пахло сухим жаром изразцовой печи, смолой и горьковатым травяным духом.

Ольгерд сидел на широкой лавке у самого очага. Он уже сбросил через плечо холщовую рубаху, подставляя теплу печи обнаженную грудь, и неподвижно уставился в бревенчатый потолок. Его бледное лицо в колеблющемся свете казалось суровым ликом, высеченным из камня. Мирослава подошла ближе, держа в руках глиняную баночку с заживляющим травяным снадобьем, молча пододвинула тяжелый дубовый табурет и села рядом. Она приготовилась сменить повязки, однако шляхтич вдруг повернул голову. На этот раз в его серых глазах не было прежней ледяной спеси или давешней ярости — в них читалась тяжелая, изнуряющая дума. Ольгерд взглянул на баночку в ее руках, а затем перевел хмурый взор на ее лицо.

— Мы заперты здесь надолго, Ярославна, — негромко произнес он, и голос его, хоть и оставался хриплым после лихорадки, обрел былую ровную, глубокую силу. — И для слепой ненависти сейчас не лучшее время. Ты думаешь, Ольгерд пришел со своими псами, чтобы просто отобрать твои амбары и пить твой мед? Ты думаешь, наезд Богуша — это случайная блажь дурного соседа?

Мирослава нахмурилась, улавливая в его тоне странную, пугающую серьезность. Руки она привычно сложила на коленях, подсознательно держа дистанцию и не приступая к лечению.

— Богуш всегда был жаден, — ответила она, вспоминая покойного отца. — Он ждал, пока усадьба останется без сильной мужской руки.

— Богуш — стервятник, который почуял, что туша за Кревским лесом начинает остывать, — жестко отрезал Ольгерд. — Но он такой не один. Весь наш край сейчас — это костер, под который уже поднесли факел. Ты ведь умеешь разбирать княжьи знаки, Ярославна. Значит, должна понимать, что происходит в Вильно. Молодой князь Ягайло уехал в Краков. Он ломает старый шляхетский уклад, берет польскую корону и новые законы. Старую гвардию, тех, кто годами проливал кровь в дозорах за Гедымина и Ольгерда-князя, теперь теснят. Мой род теряет влияние. Нам раздали эти приграничные застенки во выслугу, чтобы убрать подальше от великокняжеского двора.

Мирослава затаила дыхание, ведь она впервые видела Ольгерда таким: без кольчуги, без меча, обнажающим перед ней не раны на теле, а саму изнанку шляхетской доли. Она сидела совсем близко, ловя каждое его слово, но не шевелилась.