Сердце литвина

Глава 4

Перенос Ольгерда из удушливого, пропитанного горькой полынью пара мыльни обратно в господский терем занял всего несколько минут, но для Мирославы они показались вечностью. Дружинники несли своего предводителя бережно, стараясь не тревожить свежие холщовые повязки, сквозь которые уже не проступала тугая багровая кровь. По ее приказу шляхтича уложили на постель в самой теплой части светлицы — на лавке у изразцового бока печи, где всю ночь сохранялось живое, мягкое тепло.

Убедившись, что Ольгерд дышит ровно и глубоко, его люди молчаливой хмурой стеной потянулись к выходу. Силы покидали измотанных ночной сечей дружинников. Они один за другим уходили через заснеженный двор в теплую людскую избу, чтобы наконец скинуть тяжелые доспехи, осушить по кубку хмельного меда и забыться тяжелым сном. На дединец усадьбы опустилась глухая, мертвая тишина.

За окнами, наглухо затянутыми промасленным бычьим пузырем, январские морозы крепли с каждым часом. Ветер полностью утих, но стужа сковала Понеманье так безжалостно, что вековая пуща вокруг застенка замерла, словно каменная. Дороги и санные пути окончательно занесло сугробами в человеческий рост. Усадьба Ярослава оказалась полностью отрезанной от остального мира, а ее обитатели — заперты под одной крышей наедине со своими тайнами и тревогами.

Мирослава устало опустилась на табурет возле постели раненого. Ее собственная холщовая рубаха высохла и теперь колола кожу, на ладонях остались следы въевшейся копоти и целебного воска. Она неотрывно всматривалась в бледное, осунувшееся лицо Ольгерда. Без своего волчьего кафтан и грозного оружия он больше не казался тем непобедимым пришлым господином, который еще вчера помыкал ее челядью. Жесткая темная щетина подчеркивала непривычную белизну его кожи, а на лбу то и дело выступали крупные капли холодного пота.

Ближе к вечеру, когда тени в углах светлицы стали длинными и багровыми от догорающих в печи поленьев, Ольгерд шевельнулся. Его грудь, плотно стянутая чистым полотном, прерывисто вздохнула. Шляхтич медленно, с видимым усилием разомкнул тяжелые веки. Серые глаза, затуманенные лихорадочным бредом, не сразу обрели былую остроту. Он долго смотрел в бревенчатый потолок избы, словно силясь вспомнить, где находится и почему его тело сковано такой адской, выжигающей изнутри болью.

Мирослава поднялась, взяла с полки глиняный кувшин со свежим отваром и шагнула к нему. Заметив движение, Ольгерд резко повернул голову. На мгновение в его взгляде вспыхнул прежний, опасный огонь воина, готового к бою, но при попытке опереться на левую руку он глухо, со свистом застонал и рухнул обратно на подушки. Рана под ключицей отозвалась такой резкой вспышкой, что из груди вырвался хрип. Ольгерд тяжело, прерывисто дышал, глядя на нее снизу вверх. Сознание возвращалось к нему по капле, возвращая и память о жаркой мыльне, о запахе меда и о тонких, но сильных пальцах этой девушки, которая выдернула железо из его плоти. Его шляхетская гордость, привыкшая к силе и полновластию, сейчас корчилась от уязвления. Он — выслуженный воин князя, гроза пограничных дозоров — лежал беспомощный и разбитый перед той, чью землю пришел отобрать. При попытке резко заговорить сухая, потрескавшаяся от январской стужи и лихорадки кожа на его губах лопнула, и по подбородку поползла тонкая багровая ниточка.

— Лежи, шляхтич, — тихо, но твердо произнесла Мирослава, останавливаясь у самого изголовья. — Твой меч на стене, а Богуш далеко за Черным ручьем. Сюда никто не ворвется.

Ему пришлось подчиниться. Ольгерд закрыл глаза, прерывисто ловя ртом воздух, лишенный прежней рубленой шляхетской силы.

— Ты… — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Зачем спасла? Могла ведь дать стечь кровью. Вся усадьба снова стала бы твоей… Ярославна.

Мирослава аккуратно поставила кувшин на стол и посмотрела на него ровным, холодным взглядом, в котором все еще читалась затаенная, глубокая обида.

— Могла, — не стала отрицать она, и в ее голосе Ольгерд услышал ту самую несгибаемую шляхетскую гордость, которую безуспешно пытался сломить вчера. — И видит Бог, шляхтич, всю ночь я желала тебе сгинуть в пуще. Но мой отец не учил меня добивать раненых в спину, пока его воины защищают мой дом от грабителей. Я спасла твою жизнь, Ольгерд. И сделала это ради чести своего рода, а не ради милости пришлого хозяина. Пей.

Она приподняла его голову левой рукой, поднося к его сухим губам глиняный кубок с горьким, пахнущим хвоей отваром. Ольгерд попытался оттолкнуть ее руку, но пальцы не послушались, а из груди снова вырвался хрип. Ему пришлось подчиниться. Сделав несколько жадных глотков, он бессильно закрыл глаза, откидываясь назад. Первое хрупкое перемирие между ними было заключено, но впереди их ждала долгая, занесенная сугробами зима в затихшем застенке Понеманья.

Прошло два дня, но суровый мороз за окнами терема шляхтича Ярослава так и не ослаб. Пуща звенела от стужи, а Ольгерд, запертый в четырех стенах избы, медленно шел на поправку. Лихорадка отступила, оставив после себя сильную слабость, но рана под левой ключицей все еще горела живым огнем при каждом неосторожном движении. Напряжение в светлице росло вместе с возвращением к шляхтичу сил: лежать бревном на лавке у печи для воина Ольгерда было худшей пыткой.

В полдень Мирослава вошла в светлицу, неся в руках деревянную миску, от которой поднимался густой пар, пахнущий разваренной веприной, чесноком и сушеным укропом. Челядь в истопке расстаралась, понимая, что раненому воину нужно набираться сил.

Ольгерд сидел на постели, тяжело привалившись спиной к изразцовому боку печи. На нем была чистая холщовая рубаха без ворота. Правая рука его, плотно прибинтованная холстами к телу, оставалась неподвижной, а вот левой он как раз безуспешно пытался дотянуться до своего походного пояса, висевшего на кованом гвозде у лавки.

— Хватит метаться, шляхтич, — Мирослава со стуком поставила миску на чисто выскобленный стол. — Тебе еще три дня велено лежать смирно, если не хочешь, чтобы свежие швы на коже лопнули и рана снова исходила кровью.

Ольгерд резко повернул к ней голову, и в его серых глазах вспыхло привычное, колючее раздражение. Ему претила сама мысль о том, что девица указывает ему, что делать.

— Я не девка, чтобы отлеживаться на перинах, когда Богуш может зализывать раны за Черным ручьем, — хрипло, но уже с прежней рубленой шляхетской силой отозвался он. — Подай пояс. Мне нужно выйти во двор, проверить посты и осмотреть коней. Дружина должна видеть своего командира на ногах.