Сердце литвина

Мирослава осталась стоять у стола. Она сделала шаг ближе к раненому и посмотрела на него сверху вниз. Тяжелый доспех был расстегнут на его груди, обнажая разорванное сукно исподней рубахи. Прямо под левой ключицей зияла глубокая, рваная рана с неровными краями — след от кованого наконечника сулицы или тяжелого копейного удара. Кровь уже не била тугой струей, а густо, медленно толчками вытекала наружу, заливая его ребра и стекая на широкие дубовые доски стола.

Внутри Мирославы снова, с новой силой заговорила та самая глухая, упрямая ненависть, что копилась в ней со вчерашнего дня.

Вот он — ее захватчик. Человек, который пришел без приглашения, забрал ключи от отцовских свиранов, прилюдно оскорбил ее и растоптал ее шляхетские права на родную землю. Сейчас он был полностью в ее власти. Достаточно было просто потянуть время. Сказать дружинникам, что рана смертельна, или перепутать сонные травы, добавив в отвар ядовитый корень веха, от которого сердце замирает навсегда. Ольгерд испустил бы дух к полудню, великокняжеская грамота на выслугу потеряла бы силу, и усадьба снова стала бы принадлежать ей одной. Свобода ее дома была на расстоянии одного неверного шага.

Ольгерд внезапно дернулся, его лицо исказила судорога боли, а из груди вырвался глухой, мучительный стон.

Мирослава вздрогнула и отступила на шаг, затаив дыхание. Она смотрела на его бледные, сухие губы, на капли холодного пота, выступившие на лбу, и ярость внутри нее начала медленно, против воли, уступать место чему-то другому. Перед ней лежал не абстрактный враг из княжеских грамот, а живой человек, шляхтич, который этой ночью проливал кровь в пуще ради того, чтобы усадьба ее отца не превратилась в дымящееся пепелище. Если бы Ольгерд не принял бой у Черного ручья, сейчас по ее светлице хозяйничали бы наездники Богуша, и пощады от них не дождался бы никто.

«Князю здесь нужен верный щит, а не сирота», — вспомнила она его вчерашние, ледяные слова. Он был прав. Она могла ненавидеть Ольгерда за его спесь и силу, но он был честен в своей клятве у костра — он стал щитом. А она была дочерью шляхтича Ярослава, и шляхетская честь, как и долг лекарки, не позволяли ей добивать раненого в спину, как тать в ночи. Христианское милосердие, вбитое в нее с детских лет отцовским словом, окончательно перевесило чашу весов. Она не станет убийцей. Она спасет его, чтобы потом бороться с ним открыто, глаза в глаза, как и подобает равной.

Дверь избы распахнулась, и в светлицу заглянул запыхавшийся Радим. От него пахло березовым дымом.

— Мирослава Ярославовна, мыльня готова! Камни раскалились, котел закипает. Воины несут Ольгерда на руках.

Девушка глубоко вздохнула, унимая дрожь в пальцах, взяла со стола свой самый острый, узкий нож с костяной рукоятью и твердо кивнула старосте:

— Переносите его. И пусть никто из дружинников не смеет переступать порог мыльни. Там буду только я.

В мыльне было жарко до духоты. Раскаленные на печи камни дышали сухим, тяжелым зноем, а из огромного медного котла над углями поднимались густые клубы пара, пахнущие березовым листом и горькой полынью. Дружинники бережно опустили Ольгерда на широкую, гладко выструганную полковую лавку и угрюмо вышли, плотно притворив за собой низкую деревянную дверь.

Мирослава осталась один на один со своим врагом. Она сбросила тяжелый кожух, оставшись в одном сарафане, и закатала рукава рубахи выше локтей. Кожа Ольгерда в жарком пару казалась неестественно бледной, а рваные края раны под ключицей снова начали сочиться свежей кровью. Время уходило.

Взяв нож, девушка точным движением разрезала окровавленное сукно его рубахи от ворота до самого пояса, полностью обнажая широкую грудь шляхтича. На его теле было множество старых шрамов — следы былых походов и приграничных сеч, но эта новая рана была самой страшной. Мирослава щедро плеснула на лезвие ножа крепкий, бьющий в нос настой целебных кореньев, который всегда держала в мыльне в глиняном кувшине, и подошла к лавке.

Первым делом нужно было вытащить обломок вражеского железа. Пальцы Мирославы, скользкие от испарины и чужой крови, с трудом нащупали в глубине раны край зазубренного наконечника. Ольгерд глухо застонал в беспамятстве, на его шее вздулись толстые жилы. Девушка стиснула зубы, перехватила нож поудобнее и точным, резким движением подцепила засевшее под костью железо.

Ольгерд внезапно распахнул глаза. Его серые, затуманенные дикой болью зрачки расширились, и в этот краткий миг он рванулся всем телом вверх. Его правая рука взметнулась и с силой, от которой хрустнули суставы, намертво перехватила запястье Мирославы. Хватка его пальцев была железной, отчаянной, словно у тонущего человека.

Мирослава замерла, тяжело дыша, ее лицо оказалось в волосе от его лица. В его безумном, бредящем взгляде больше не было прежней спеси и пренебрежения — только первобытный страх сильного зверя, зажатого в угол смертью. Он смотрел на нее, тяжело ловя ртом горячий пар, и, казалось, сквозь пелену боли пытался запомнить черты лица своей спасительницы.

— Тише... Тише, Ольгерд, — непривычно мягко, словно успокаивая дикого коня, прошептала Мирослава, не пытаясь вырвать руку. — Своё отвоевал на сегодня. Лежи.

Шляхтич медленно, со свистом выдохнул, его пальцы на ее запястье бессильно разжались, и он снова рухнул на лавку, проваливаясь в глубокое, тяжелое беспамятство.

Мирослава вытерла пот со лба окровавленным рукавом. Обломок сулицы со звоном упал на деревянный пол. Теперь действовать нужно было быстро. Она обильно залила чистую рану густым, золотистым медом — лучшим лекарством от гниения, которое отец всегда привозил из дальних бортей, — и костяной иглой с суровой нитью принялась бережно стягивать рваные края кожи.

Когда последний узел был завязан, а грудь Ольгерда плотно укутана чистыми холстами, Мирослава обессиленно опустилась на лавку рядом с ним. Ее руки были по локоть в его крови, сердце колотилось где-то у самого горла, а вся ее одежда промокла от пара и пота. Она посмотрела на его ровное, теперь уже спокойное дыхание. Борьба за жизнь была окончена. Она спасла того, кого вчера поклялась ненавидеть, и понимала, что с этого рассвета их общая история в усадьбе Ярослава пойдет по совершенно иному, неизведанному пути.