Сердце литвина

Глава 1

В ту зиму Мороз бил по вековым дубам пущи так яростно, что толстые бревна господского терема трещали, словно кости в пасти голодного волка. Мирослава стояла в неотапливаемых деревянных сенях, поглубже пряча руки в рукава заношенного, но теплого овчинного кожуха. Сквозь тусклый, заиндевевший бычий пузырь, натянутый на оконную раму вместо дорогого заморского стекла, нельзя было ничего разглядеть — лишь белая, злая круговерть метели застилала усадебный двор.

В горнице позади нее пахло горьковатым ольховым дымом, дегтем и печеным хлебом. Терем топился по-черному, и хотя тяжелый дым уходил под самый потолок к волоковому оконцу, глаза все равно слегка щипало, а верхние бревна стен давно покрылись ровным слоем защитной угольной копоти. Для Мирославы этот запах был родным, пахнущим безопасностью и домом. Но безопасности больше не было. Три месяца прошло с тех пор, как приграничный отряд принес на дединец страшную весть: ее отец, шляхтич Ярослав, пал в глухой лесной стычке с крестоносцами. С тех пор усадьба сиротела на глазах. Половина слуг разбежалась, закрома пустели, а защищать эти земли было некому — у нее не осталось ни братьев, ни дядьев.

Тяжелая дубовая дверь, ведущая со двора, со скрипом приоткрылась, впустив в сени клуб морозного пара и старого старосту Радима. С его косматой меховой шапки и бороды сыпался намерзший иней. Старик тяжело дышал, его руки в кожаных рукавицах дрожали — и вовсе не от зимней стужи.

— Мирослава Ярославовна… — тихо, оглядываясь на дверь, прохрипел старик. — Едут. Со стороны Новогрудка по санному пути конный отряд пробивается. Человек десять, не меньше. Кони справные, под воинами кольчуги звенят. Не иначе, великокняжеские люди.

Сердце Мирославы пропустило удар, а затем забилось тяжело и гулко. В эти смутные годы, когда молодой князь Ягайло ломал старые порядки и перекраивал шляхетские владения, появление вооруженных всадников на пороге одинокой усадьбы не сулило ничего хорошего. Наверняка слухи о смерти отца дошли до замка, и теперь кто-то ехал забрать беззащитную вотчину.

— Думаешь, грабители, Радим? — тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Кабы грабители, они бы пущей шли, тайно, — покачал головой староста, утирая замерзший нос. — Эти идут открыто, гордо. Хозяевами идут. Уходить тебе надо, дочка. Через задние ворота, да в лес, к дальнему застенку. Не ровен час, обидят, в кандалы закуют…

— Нет, — Мирослава резко вскинула подбородок, и в ее светлых глазах блеснула упрямая шляхетская гордость. — Из своего дома я не побегу, как воровка в ночи. Мой дед эту усадьбу строил, отец за нее кровь пролил. Встретим их здесь, на крыльце.

Она опустила руку в глубокую складку тяжелой суконной юбки. Пальцы нащупали холодную костяную рукоять отцовского охотничьего ножа. Оружие привычно легло в ладонь, возвращая хрупкое чувство контроля. Она не позволит застать себя врасплох. Обуздав дрожь в коленях, Мирослава повернулась к двери и шагнула навстречу ледяному ветру, навстречу неизвестности, которая уже громыхала копытами у самых ворот дединца.

Внезапный, яростный лай цепных псов, сидевших у заснеженных клетей, разорвал завывание метели. Ворота дединца со скрипом распахнулись, и во двор усадьбы, взрывая копытами глубокие, нетронутые сугробы, один за другим влетели всадники. Кони под ними были крупные, сильные, покрытые белой коркой заиндевевшего пота.

Мирослава сделала шаг вперед и остановилась на верхнем бревне высокого крыльца. Снежная крупа мгновенно обожгла лицо, залепляя глаза и путаясь в тяжелых прядях косы, но она не отступила.

Впереди отряда, осадив вороного жеребца прямо перед крыльцом, сидел рослый, широкоплечий воин. Тяжелый кожаный кафтан, густо подбитый темным волчьим мехом, делал его фигуру огромной, почти пугающей. Обветренное, словно высеченное из дуба лицо воина покрывала короткая темная щетина, а из-под нахлобученной шапки пронзительно и остро смотрели серые, как зимнее небо, глаза. Пар густыми клубами вырывался из его рта, оседая инеем на меховом воротнике. Из-под полы его кафтана, укрытая от сырости, зловеще поблескивала крестовина тяжелого меча.

Остальные всадники — еще семеро угрюмых, закованных в кольчуги мужчин — полукругом выстроились позади него, перекрывая выезды со двора. Староста Радим позади Мирославы шумно, со свистом выдохнул и перекрестился.

Воин на вороном коне смерил взглядом замершую усадьбу: занесенные снегом амбары, пустую конюшню, сиротливый дымок над крышей и, наконец, остановил взор на хрупкой фигуре девушки. В его глазах не было ни удивления, ни жалости. Лишь холодный расчет человека, который привык брать то, что считает своим по праву.

— Кто тут за старшего? — выкрикнул он. Голос его, глубокий и ровный, прозвучал властно, легко перекрывая свист ветра. Он говорил на чистом старобелорусском языке, но в его интонациях не было мягкости — только рубленая, привыкшая к приказам шляхетская жесткость. — Позвать хозяина! У меня к нему слово от великого князя.

Мирослава крепче сжала скрытый в складках юбки нож, шагнула к самому краю обледеневшей ступени и посмотрела воину прямо в глаза.

— Нет здесь хозяина, шляхтич, — ответила она, и собственный голос показался ей удивительно звонким в морозном воздухе. — Шляхтич Ярослав пал в пуще три месяца назад. Я его дочь, Мирослава. И этот терем, и эта земля — моя вотчина. Зачем ты привел своих людей на мой двор?

Ольгерд чуть прищурился, улавливая в ее осанке и голосе ту непокорную гордость, которую никак не ожидал встретить в разоренной усадьбе у замерзающей сироты. На мгновение во дворе воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь храпом усталых коней.

Затем шляхтич коротко, жестко усмехнулся и легко, несмотря на тяжелый доспех, перекинул ногу через седло. Ноги в высоких кожаных сапогах глубоко увязли в снегу.

— Вотчина, говоришь? — Ольгерд бросил поводья одному из дружинников и неторопливо направился прямо к крыльцу, заставляя Радима испуганно попятиться в сени. — Что ж, Мирослава Ярославовна. Впусти в дом. Будем твою вотчину делить. По закону Великого княжества.