Сердце литвина

Глава 5

В конце марта приграничная пуща наконец огласилась криком первой весенней птицы. Снег во дворе усадьбы осел, потемнел и покрылся ледяной коркой. С дубовой крыши терема звонко и весело закапала талая вода.

Мирослава стояла у окна большой светлицы. Промасленный бычий пузырь в раме наконец оттаял от зимней стужи. Сквозь него можно было разглядеть залитый солнцем двор. Девушка смотрела на грязные ручьи, а мысли её возвращались к двум долгим месяцам, что остались позади.

Зима выдалась безжалостной. Лютый мороз сковал леса и запер их под одной кровлей терема, где большую общую светлицу с двух сторон подпирали глухие бревенчатые стены их раздельных покоев. Ольгерд занял просторную мужскую горницу ее покойного отца, а Мирослава оставалась на своей половине дома, за тяжелой дверью девичьей светлицы.

Эта близость через стену стала для нее испытанием. Никакого явного мира между ними не было. За глухими плахами перегородок Мирослава каждую ночь против воли слышала его тяжелые шаги и рваный кашель.

Три недели она молча промывала его рану. Её пальцы неизбежно касались его горячей кожи, и Мирослава пугалась того, как сильно замирало её сердце в эти минуты. Ей было трудно признаться себе, но она была благодарна литвину. Его дружинники всю зиму держали жесткую оборону усадьбы. Они не тронули ни одной дворовой девки, а сам Ольгерд следил, чтобы челядь не голодала. Он спас её мир от разорения. Но шляхетская гордость не позволяла ей забыть, что этот человек забрал её дом по чужой грамоте. Они вели хозяйственные споры ровно, сдержанно, но каждый взгляд между ними был словно удар кремня о кресало.

Шум во дворе заставил Мирославу очнуться от воспоминаний. Ольгерд стоял у бревенчатого колодца. На нем был легкий суконный кафтан без кольчуги, ветер трепал короткие темные волосы. Он полностью окреп. Шляхтич легко, одной рукой вытянул из колодца тяжелое обледеневшее ведро, собираясь напоить своего вороного жеребца. В каждом его движении снова чувствовалась былая, опасная сила.

Мирослава накинула на плечи платок и вышла на крыльцо. Свежий весенний воздух ударил в лицо. Она не собиралась устраивать ссору, но ей нужно было показать, что она по-прежнему хозяйка на этом дединце. Девушка неторопливо подошла к срубу колодца.

Ольгерд повернул голову. Его серые глаза прищурились на ярком солнце. Он не отступил, но вежливо наклонил голову, приветствуя её по шляхетскому обычаю.

— Снег сходит, Ярославна, — негромко произнес он, и в его голосе промелькнула хмурая забота. — Скоро Черный ручей разольется так, что из усадьбы не выйти будет. Пора коней к пахоте готовить. Нам нужно поднять эту землю.

Мирослава остановилась в шаге от него. Её взгляд скользнул по его широким плечам, а затем опустился на дубовую ручку ведра. Она протянула руку, собираясь перехватить его, но Ольгерд не отпустил дерево. Их пальцы столкнулись. Кожа к коже. Это прикосновение после долгих зимних недель отозвалось в теле Мирославы внезапным, обжигающим жаром. Ольгерд не убрал ладонь. Напротив, он чуть наклонился к ней, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. В его стальном взгляде промелькнуло глухое, темное восхищение её стойкостью.

— Я ценю то, что твои люди сберегли усадьбу зимой, Ольгерд, — тихо, но с твердой гордостью ответила она, глядя ему прямо в глаза. Пальцы под его ладонью дрожали, но голос оставался ровным. — Но пахотой здесь всегда заправлял мой отец. И лемеха в кузне принадлежат моему роду. Не забывай об этом, когда будешь отдавать приказы моим мужикам.

Ольгерд медленно, нехотя разжал пальцы, освобождая её руку. Но его взгляд по-прежнему удерживал её на месте сильнее любых цепей.

— Земле всё равно, чье имя на грамоте, Мирослава, — так же тихо, хрипло ответил он, впервые назвав её по имени. — Ей нужен плуг. И нам придется вести его вместе. Хочешь ты того или нет. Забирай воду.

Мирослава медленно подняла тяжелое ведро. Её сердце бешено колотилось в груди от этой странной смеси обиды, благодарности и вспыхнувшего между ними чувственного напряжения. Она молча повернулась и пошла к терему, чувствуя спиной его зоркий, провожающий взгляд. Зимний лед их вражды подтаял, но весна принесла им новое, куда более опасное испытание для их гордых характеров.

Усадебная кузница, пустовавшая с конца осени, встретила их сырым холодом. Ольгерд толкнул плечом тяжелую деревянную дверь, и внутрь бревенчатого сруба ворвался яркий луч весеннего солнца. На массивной железной наковальне еще лежал тонкий слой инея, а в углу у горна сиротливо громоздились лемеха отцовских плугов. Мирослава знала, что за эти месяцы без присмотра железо успело подернуться бурым налетом — она сама приходила сюда накануне, проверяя готовность усадьбы к весне.

Девушка сделала шаг вперед и провела пальцами по шершавому металлу.

— Вот, смотри, — тихо произнесла она, поворачиваясь к шляхтичу. — Отец погиб до того, как успели смазать плуги дегтем на зиму. Если теперь не очистить эту ржавь и не перековать носки у лемехов, плуг просто не возьмет нашу тяжелую, каменистую землю. Он будет скользить по грязи. А кузнечного мастера у нас, как я уже говорила, нет.

— Кузнеца нет, зато у меня есть руки, — Ольгерд коротко взглянул на Мирославу, и в его серых eyes серых глазах мелькнул знакомый упрямый огонек. — В пограничных дозорах нам часто приходилось самим чинить подковы. Железо я чувствую.

Шляхтич обернулся к замершему у порога старосте и приказал отправить дворового мальчишку в людскую избу за дружинником Товтивилом — парень был плечистый и мог помочь с тяжелым молотом. Сам же Ольгерд, скинув на лавку свой суконный кафтан, принялся уверенно засыпать в горн пригоршню древесного угля.

— А ты, Радим, становись к мехам, — скомандовал он старосте. — Раздувай угли, да поживее. А ты, Ярославна, останься. Будешь показывать, какие лемеха ковать первыми. Ты здесь хозяйка, тебе и решать, какое железо пойдет на тяжелую пашню, а какое — на легкие сохи.

Мирослава молча кивнула. Внутри нее разлилось странное, теплое чувство — она была глубоко благодарна Ольгерду за то, что он не стал унижать её черной работой, но признал её право хозяйки. И все же то, что он оставил её здесь, один на один с этим нарастающим жаром, пугало её. Она осталась стоять чуть поодаль у наковальни, внимательно следя за его движениями.