Сердце литвина

Вскоре в кузницу прибежал широкоплечий Товтивил, на ходу затягивая кожаный фартук. Ольгерд, оставшись в одной холщовой рубахе, завернул рукава выше локтей, обнажая мощные, покрытые шрамами предплечья, и взял длинные железные клещи. Староста Радим налег на тяжелый деревянный рычаг огромных кожаных мехов, и из-под них вырвалось первое робкое пламя. Через полчаса горн уже ревел, исходя яростным, малиновым жаром. Воздух в срубе быстро нагрелся, вытесняя весеннюю сырость.

Ольгерд выхватил клещами из огня раскаленный добела, светящийся лемех отцовского плуга и опустил его на наковальню.

— Бей! — скомандовал он дружиннику.

Тяжелый кузнечный молот со свистом обрушился на металл. По стенам кузни заплясали снопы шальных оранжевых искр. Ольгерд стоял в самом жару, направляя ковку. От тепла горна его холщовая рубаха быстро взмокла, став почти прозрачной и намертво облепив широкую грудь и бугры мышц на спине. Лицо шляхтича покрылось копотью, капли пота катились по его вискам и короткой темной щетине.

Мирослава не могла отвести от него взгляда. Сквозь пелену летящих искр и душного угольного дыма она впервые видела Ольгерда в такой дикой, сосредоточенной силе. В том, как он левой рукой намертво зажимал клещи, гася всем телом страшную отдачу от ударов Товтивила, и как правой рукой — маленьким молотком-ручником — точно указывал место для следующего удара, была пугающая, но завораживающая красота. Сердце девушки вдруг забилось неровно и гулко. К ее гордости и благодарности против воли подмешалось новое, опасное притяжение к этому суровому мужчине. Её пугал этот жар, пугало то, как предательски слабело её тело от одного вида его сильных рук, спасающих сейчас её усадьбу.

Ольгерд внезапно поднял взгляд и посмотрел на нее сквозь марево раскаленного воздуха. Их глаза встретились. Шляхтич тяжело ловил ртом воздух, его грудь бурно вздымалась. Он увидел ее раскрасневшееся от жара лицо, выбившиеся из косы русые пряди и тот гордый, но смятенный взгляд, которым она провожала каждый удар. В его серых глаза вспыхнуло глухое, темное восхищение её стойкостью и тайное желание подойти ближе. Весенний воздух кузни сделался звенящим от невысказанной страсти, которая намертво заперла их обоих среди летящих искр. Мирослава первой отвела взгляд, испугавшись того, что он прочтет в её глазах эту капитуляцию перед его мужской силой.

К середине апреля на Понеманье пришла бурная распутица. Черный ручей разлился на полверсты, превратив низины в озера талой воды. Единственный санный путь превратился в глубокую торфяную кашу. Усадьба Ярослава оказалась намертво отрезана от внешнего мира весенними паводками.

В полдень Мирослава шла по сырому двору к дальнему свирану, когда тяжелая дубовая дверь амбара с грохотом распахнулась. На порог выскочил Ольгерд. На нем не было кафтана, холщовая рубаха на груди была распахнута, а его серые глаза полыхали такой яростной силой, что шедшая следом челядь испуганно попятилась к конюшням.

— Ярославна! — Гулкий от злости голос шляхтича разнесся над дединцем. — А ну иди сюда! Полюбуйся на свое хозяйство!

Мирослава почувствовала, как внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. Но она упрямо вскинула подбородок, спрятав волнение за привычной шляхетской гордостью, и быстро поднялась по бревенчатым ступеням в прохладную, пахнущую сухой соломой темноту амбара.

Ольгерд стоял в самом дальнем углу, у массивных закромов, где хранилось самое ценное — семенное зерно ржи для весеннего сева. У его ног валялся распоротый кожаный мешок, из которого на земляной пол высыпалась горсть потемневшей, покрытой серым налетом пшеницы.

— Что это? — Ольгерд резко развернулся к ней. Его левая ладонь с силой опустилась на деревянный край закрома, так что доски жалобно треснули. — Из-за твоего бабьего упрямства, Ярославна, из-за того, что ты зимой тряслась над каждым мешком и держала ключи при себе, мы чуть не лишились половины посевного хлеба! Крыша в углу прохудилась, талая вода по бревну текла прямо в зерно! Еще неделя — и все эти закрома сгнили бы к чертям! Из чего мы хлеб осенью печь будем?

Слова Ольгерда больно ударили по ее самолюбию. Мирослава почувствовала, как к горлу подкатила горячая волна обиды и гнева. Да, она знала про текущую крышу, но зимой некому было залезть на обледенелую кровлю, а просить его воинов, которые и так сутками мерзли в дозорах, стерегуя их жизни, ей не позволяла гордость. И теперь этот пришлый воин смел кричать на нее, обвиняя в недосмотре!

— Не смей кричать на меня, литвин! — яростно выдохнула она, шагнув к нему вплотную. Она наступила сапогами прямо на просыпанное зерно, проигнорировав его превосходство в росте. — Я всю зиму вела учет каждой горсти муки, пока твои наемники требовали двойные порции! Мой отец погиб, крышу починить было некому, а твои люди были заняты обороной наших рубежей, за что я им благодарна! Но это поле — мое! И этот хлеб — мой! Если бы не моя зимняя забота, ты бы весной пустые сундуки зубами грыз!

Мирослава в порыве злости наклонилась, зачерпнула полную горсть подмокшего, сырого зерна и с силой швырнула его прямо Ольгерду под ноги.

Шляхтич опасно сузил глаза. Такой дерзости он не терпел никогда. Он сделал резкий шаг вперед, перехватил ее за запястья обеих рук и с силой прижал ее спиной к массивным дубовым доскам закрома. Мирослава оказалась намертво зажата между его широкой, тяжело вздымающейся грудью и стеной.

— Попридержи свой яд, шляхтянка, — негромко, но с пугающей, ледяной угрозой прошептал Ольгерд, наклоняясь к самому ее лицу.

Их дыхание мгновенно сбилось. В тесной, полутемной клети расстояние между ними сократилось до ладони. Мирослава тяжело дышала, ее светлые глаза с вызовом смотрели в его серые, стальные зрачки. Но сквозь эту ярость они оба вдруг явственно ощутили то самое жаркое, непреодолимое притяжение, которое они так долго подавляли всю зиму. Ольгерд чувствовал, как бешено колотится сердце девушки под тонким шерстяным платком. Его пальцы, сжимавшие ее запястья, были обжигающе горячими.

Ольгерд замер, его взгляд невольно опустился к ее дрожащим губам. Злость между ними в этот миг превратилась в звенящую, опасную страсть. Нарушив все шляхетские приличия, он наклонился еще ниже, почти касаясь ее губ своими. Мирослава затаила дыхание. Ее разрывало от противоречивых чувств: она до глубины души была возмущена его наглостью, но ее тело предательски ответило на этот напор, потянувшись навстречу. До поцелуя оставался всего один волос.