Страница 14 из 55
Ольгерд шляхетским усилием воли сдержал себя. Он медленно, нехотя разжал пальцы, отпуская ее горящие запястья, и отступил на шаг назад в полумрак амбара, тяжело переводя дух.
— К вечеру чтобы Радим перетащил все сухие мешки в теплую избу, — ровно, стараясь вернуть голосу прежнюю холодность, приказал шляхтич, отворачиваясь к выходу. — А крышу мои воины починят еще до заката. Раз уж ты говорила, что они заняты только обороной.
Он круто развернулся и вышел из свирана, оставив Мирославу стоять в оглушительной тишине амбара. Ее всю крупно трясло, а сердце колотилось где-то у самого горла. Она ненавидела его за то, что он посчитал ее слабой, но понимала, что прежней безопасной дистанции между ними больше нет — весна окончательно сломала их зимнюю оборону.
К вечеру небо над приграничной пущей налилось тяжелой, свинцовой синевой. Воздух сделался густым и неподвижным. Он был пропитан острым запахом озона и влажной хвойной смолы. Воины Ольгерда успели до темноты перебрать подмокшее зерно и наглухо заколотить дыру в крыше свирана, когда над самыми верхушками вековых дубов прокатился первый, оглушительный весенний гром. Земля под ногами тихо вздрогнула.
Для литвинов Ольгерда этот первый гром был не просто ненастьем. Это был священный знак их главного бога-громовержца Перуна. Знамение означало, что зимние оковы окончательно пали, земля проснулась от мертвенного сна и наступил час для первой борозды.
Мирослава стояла на высоком крыльце терема, зябко кутаясь в узорный платок. Во дворе дединца, прямо под первыми крупными и редкими каплями дождя, дружинники Ольгерда укладывали в круг сухие сосновые поленья. Вспыхнуло пламя костра. Воины встали в круг, обнажив головы перед грозовым небом. Ольгерд стоял в самом центре, у самого огня. На его плечи был накинут тяжелый походный плащ, а в руке шляхтич держал отцовский серебряный кубок, наполненный старым хмельным медом. Он плеснул сладкую влагу прямо в огонь, принося дань проснувшейся земле, и над двором разнеслись суровые, монотонные слова древней песни.
Вспыхнула яркая молния, на миг озарив весь двор резким белым светом. Ольгерд повернулся и сквозь пелену начинающегося ливня пошел к крыльцу. Его шаги по мокрой земле были твердыми. Он поднялся по ступеням и остановился рядом с Мирославой. С его темных мокрых волос на воротник плаща стекали капли воды, а серые глаза в темноте весеннего вечера казались совсем темными.
Шляхтич молча протянул руку. На его широкой ладони, тускло поблескивая в свете костра, лежала тяжелая железная связка — те самые ключи от усадебных амбаров и свиранов, которые он в ярости отобрал у нее утром.
— Возьми, Ярославна, — негромко произнес Ольгерд. Его голос звучал ровно, без дневной злости, но в нем слышалась глубокая, шляхетская сила. — Хлеб спасен. Громовержец дал знак, земля сыта водой и готова принять зерно. Завтра распутица пойдет на убыль, и мы выведем коней в поле.
Мирослава медленно протянула руку. Она намеренно забрала ключи так, чтобы не коснуться его пальцев, но ее взгляд остался твердым и прямым. Она крепко зажала холодное железо в кулаке, возвращая себе законную власть над амбарами.
— Земля примет зерно, Ольгерд, — тихо, но с ледяной шляхетской гордостью ответила она, глядя в его глаза. — Мои мужики выйдут на пашню. А твои воины будут охранять межу, раз уж ты назвал себя защитником этой вотчины. Но не путай сев с покорностью. Хлеб, который взойдет на этих полях, по-прежнему будет принадлежать роду Ярослава.
Ольгерд опасно прищурился. Челюсть шляхтича заходила ходуном, а пальцы, оставшиеся без ключей, медленно сжались. Ее колючие слова снова ударили по его мужскому самолюбию, но в глубине его зрачков опять полыхнуло то самое темное, злое восхищение ее непокорностью.
— Посмотрим, Ярославна, — хрипло отозвался он, делая шаг назад в тень навеса. — Посмотрим, чье имя вспомнят твои мужики, когда этот хлеб окажется у них на столах.
Над пущей с шумом обрушился настоящий, проливной весенний ливень. Он смывал со двора последние остатки зимнего грязного снега. Герои стояли на одном крыльце, разделенные всего парой шагов, но между ними снова легла невидимая, глухая стена их гордости. Весна пришла в пущу, но их личная война только разгоралась с новой силой.