Сердце литвина

Глава 6

К середине апреля приграничные холмы наконец просохли под ярким весенним солнцем. Земля на усадебных наделах дышала теплом. Паводки ушли, оставив в низинах сочную зеленую траву. Пришло время для самого важного дела года — весенней пахоты. В этот день вся усадьба от мала до велика вышла на край большого поля у дубравы. По старому закону здешних земель новый хозяин должен был сам провести первую символическую борозду. Это показывало челяди и земле, что в доме есть сильная мужская рука.

Мирослава стояла у края пашни. В руках она бережно держала вышитый узорный рушник с пышным ржаным караваем. Ее сердце билось неровно. Девушка внимательно смотрела на Ольгерда, который шел к тяжелому дубовому плугу.

Шляхтич сбросил походный плащ, оставшись в простой суконной рубахе. Отремонтированные в кузне лемеха ярко блестели на солнце. Их заново перекованные носки были острыми, как боевые сабли. Ольгерд уверенно взялся за массивные деревянные рукояти плуга и кивнул старосте. Старый Радим потянул за повод вороного коня Ольгерда.

Но здесь случилась беда. Могучий жеребец, привычный только к свисту стрел и звону стали, испугался незнакомого вида пашни. Он не привык тянуть за собой тяжелое дерево. Конь резко взвился на дыбы, жалобно заржал и начал пятиться, едва не повалив старосту в грязь. Плуг завалился на бок.

Среди челяди пронесся испуганный шепот. Люди бледнели и крестились. Плохая примета в первый день пахоты сулила усадьбе голод и мор. Ольгерд помрачнел, его серые глаза гневно сузились. Он попытался силой удержать рвущееся животное, но конь только сильнее бился в ремнях сбруи. Ситуация становилась опасной.

Мирослава молча передала каравай Радиму и решительно шагнула на рыхлую землю межи. Она не побоялась острых копыт. Девушка подошла к самому прерывистому дыханию жеребца и положила ладонь на его мокрую от пены морду.

— Тише, маленький, тише, — ласково и спокойно заговорила она, поглаживая коня по храпу. — Свои ведь. Земля добрая, она не обидит. Потерпи.

Ее ровный, мягкий голос подействовал на испуганное животное как лекарство. Вороной жеребец перестал дрожать. Он глубоко вздохнул и послушно опустил голову, уткнувшись носом в ладонь шляхтянки.

Ольгерд замер у плуга. Он внимательно смотрел на Мирославу, и в его взгляде не было прежней суровости. В нем читалось удивление и молчаливая благодарность. Девушка не ушла. Она крепче перехватила кожаный повод у самой узды и обернулась к шляхтичу.

— Держи рукояти крепче, Ольгерд, — ровно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Наша земля каменистая. Чуть отпустишь — плуг выскочит. Вести коня я сама буду.

— Веди, Ярославна, — негромко ответил он, и его широкие ладони намертво сжали дубовые ручки.

Мирослава уверенно шагнула вперед, увлекая за собой жеребца. Ольгерд с силой налег всем телом на плуг. Перекованный лемех со звонким хрустом врезался в почву. Тяжелая, жирная земля с тихим шелестом начала переворачиваться, ложась ровным черным пластом. Шаг за шагом они шли по полю. Конь шел ровно, подчиняясь мягкой руке девушки, а сзади Ольгерд вел плуг с точностью опытного пахаря.

Первая борозда вышла идеально ровной и глубокой. На другом конце поля Мирослава остановила коня. Ольгерд тяжело дышал, со лба его катился пот, но лицо шляхтича посветлело. Они переглянулись сквозь облако легкой пыли. В этот миг оба поняли: зимняя вражда отступила перед общим трудом. Они сработали как одно целое, спасши усадьбу от дурной приметы.

К концу апреля пахота на ближних наделах усадьбы подошла к концу. Оставался лишь последний, самый дальний клин земли. Эта пашня лежала у самой границы вековой пущи, где лесные заросли подступали к меже плотной, угрюмой стеной. Именно там в полдень случилась беда, которая разом разрушила мирный ход весенних работ.

Мирослава проверяла челядь в птичнике, когда со стороны лесного поля прискакал дружинник Товтивил. Его конь был в мыле, а сам воин то и дело тревожно оглядывался назад. Ольгерд в этот момент как раз находился в общей горнице, изучая старые отцовские чертежи прясел. Услышав топот копыт и встревоженные голоса во дворе, шляхтич сразу бросил бумаги и поспешил на крыльцо. Мирослава, предчувствуя недоброе, пошла вслед за ним.

— Что стряслось? — резко спросил Ольгерд, перехватывая узду взмыленного коня.

— Следы у межи, боярин, — тяжело дыша, ответил Товтивил, утирая пот со лба. — Пахари на дальнем поле, у самой опушки, наткнулись на свежий конный разъезд. Человек шесть. Лошади кованые, тяжелые. Не разбойники это, Ольгерд. Скрытно стояли в зарослях, высматривали наши посты, а как мужики их заметили — ушли обратно в чащу за Черный ручей. Богуш это. Не успокоился он после зимней сечи, выжидает.

Старый Радим, крутившийся у конюшен, испуганно перекрестился, и его узловатые руки задрожали.

— Перун спаси... — зашептал старик. — Думает шляхтич, что хозяина в доме нет, так можно силой землю отнять! Бросать надо пахоту, Ольгерд, беда идет!

Ольгерд мгновенно переменился в лице. Вся сдержанность, которую он сохранял последние дни, исчезла без следа. Из-под насупленных бровей снова глянул суровый, безжалостный воитель, привыкший решать вопросы сталью. Он резко развернулся к Товтивилу.

— Пахоту не прерывать! — отрывисто, как на поле боя, скомандовал шляхтич. — Радим, вези мужиков назад, пусть доводят борозду. Товтивил, берешь ратников в кольчугах. Седлайте коней. Выставите вооруженные посты прямо на межах полей. Каждому пахарю выдать по сулице. Если чужаки сунутся из леса — бить без предупреждения.

Едва дубовая дверь за Радимом закрылась, она повернулась к Ольгерду, который стоял у изразцовой печи общей горницы, хмуро разглядывая свой обнаженный меч.

— Ты с ума сошел, литвин? — прерывисто, со скрытым волнением выдохнула она, шагнув к нему через комнату. — Хочешь напугать людей до смерти? Воины моего отца всегда стояли на постах тихо, мужики к ним привыкли. А теперь твои пришлые наемники выставили обнаженное железо прямо на меже! Если бабы и подростки увидят этих чужаков с мечами на пашне, они бросят корзины и разбегутся по лесам! Земля сохнет, каждый день на счету, а ты превращаешь мирное поле в лагерь для битвы!

Ольгерд медленно вложил меч в ножны. Гулкий, сухой щелчок стали разрезал тишину горницы. Шляхтич повернулся к ней, и его серые глаза полыхнули таким тяжелым, предвещающим бурю огнем, что у Мирославы перехватило дыхание. Он сделал три быстрых, размашистых шага вперед, мгновенно сокращая расстояние между ними до одной лишь ладони.