Сердце литвина

Ольгерд не коснулся её. Он остановился в волоске от неё, нависая всей своей мощной фигурой и намертво запирая девушку между своим телом и изразцовым боком печи. Мирослава инстинктивно вжалась спиной в теплую глину. Расстояние исчезло. Нарушив все мыслимые границы шляхетских приличий, шляхтич наклонился к самому её лицу, так что его обветренные губы оказались у её уха. От Ольгерда веяло соленым потом, сталью и весенней землей — осязаемым запахом силы и защиты, против которого её неискушенная натура оказалась бессильна. Колени Мирославы предательски ослабли, к щекам прилила горячая волна, а сердце бурно, испуганно застучало у самого горла.

— Да пойми ты, глупая шляхтянка, я твою жизнь стерегу! — опасно тихо, но веско выдохнул он ей, наконец сдерживая свой гнев. — Людей твоего отца осталось слишком мало, чтобы удержать эту пущу, а Богуш шутить не будет.

Близость ее раскрасневшегося лица, распахнутых светлых глаз и то, как она замерла, покорно принимая эту близость, подействовало на него сильнее хмельного меда. Жесткие мышцы его груди, едва не касавшиеся её груди сквозь тонкий лен, тяжело напряглись, а зрачки мгновенно расширились, делая серые глаза почти черными в полумраке горницы. Он слишком ясно видел, что его близость волнует её вопреки всей гордости.

Мирослава шляхетским усилием воли заставила себя очнуться от этого томительного оцепенения. Напуганная собственным предательским телом и тем сладким жаром, что разлился по венам, она упрямо не опустила глаз. Собрав все силы, она язвительно ответила, отчаянно пряча дрожь в голосе:

— Стережешь, литвин? Или просто боишься, что Богуш заберет эту вотчину раньше, чем ты успеешь объявить себя её полным господином? Отступи на шаг. От твоей опеки дышать тяжелее, чем от дыма пожара.

Ольгерд медленно отступил назад, давая ей воздух. На его губах промелькнула жесткая, понимающая усмешка — её отчаянная язвительность лишь подтвердила его правоту. Его пальцы на ремне портупеи сжались до белизны суставов от внутреннего напряжения, но голос снова обрел прежнюю ледяную шляхетскую выдержку:

— Посты будут стоять, Ярославна. Иди к себе. Нам обоим нужно дождаться всходов.

Мирослава ничего не ответила. Сгорая от смущения и гнева на саму себя за эту слабость, она круто развернулась, толкнула тяжелую дверь своей комнаты и с грохотом опустила кованый засов изнутри. За дверью она прижалась спиной к дубовым плахам, тяжело ловя ртом воздух. Чужая тень легла на их межу, но их личная война чувств перешла на тот уровень, где шляхетская оборона едва удерживалась на самом краю.

На рассвете приграничная пуща встретила их густым майским туманом, пахнущим цветущей черемухи. Усадьба уже кипела сборами: кони на дединце нетерпеливо били копытами, а воины Товтивила крепили вьючные седла. Ольгерд еще накануне коротко объявил, что они уезжают в Новогрудский замок, где воевода собирал шляхту повета, и литвину требовалось официально подтвердить свои права на усадьбу. Мирославе же было велено достать из сундуков свои лучшие одежды, дабы предстать перед княжьими людьми во всем величии рода Ярослава.

В утренний час Мирослава стояла у окна в общей горнице, едва освещенной первыми робкими лучами солнца. На столе перед ней лежал открытый дубовый ларец. Девушка уже надела строгое шляхетское платье из плотного темно-синего сукна с узкими рукавами, однако руки её мелко дрожали от утренней прохлады и волнения, когда она пыталась застегнуть старинное отцовское ожерелье из кованого литого серебра. Крупные бляхи никак не хотели ложиться на ворот, а крошечный серебряный крючок на затылке упорно выскальзывал из замерзших пальцев.

Тяжелые шаги Ольгерда по половицам сеней раздались внезапно. Он вошел в горницу на удивление тихо. Дружинников с ним не было. Шляхтич уже сменил походную кольчугу на дорогой кафтан из серого полотна, подчеркивавший его широкие плечи, а темные волосы были аккуратно зачесаны назад.

Мирослава вздрогнула от его появления, но рук от шеи не убрала, упрямо пытась совладать с упрямым крючком ожерелья. Она видела его смутное отражение в зеркально начищенной медной бляхе на крышке ларца и чувствовала, как к щекам предательски подступает горячая волна.

Ольгерд остановился в шаге позади нее. Он не коснулся её тела, соблюдая строгие приличия, но подошел так близко, что Мирослава затылком ощутила идущий от него сильный мужской жар. В легкие девушки ворвался чистый запах Ольгерда — аромат речной свежести, дорогой кожи и согретого льна. Сердце Мирославы бурно, испуганно застучало у самого горла, а в коленях родилась та самая предательская, тягучая слабость, которой она так боялась с самого февраля.

— Дай помогу, Ярославна, — негромко, со сдержанной шляхетской выдержкой произнес он над самым ее ухом.

Шляхтич медленно поднял свои огромные ладони. Его пальцы замерли в одном вершке от ее шеи. Ольгерд осторожно перехватил холодные серебряные бляхи ожерелья, и в это мгновение его горячие пальцы почти коснулись нежной кожи на ее затылке. Мирослава судорожно затаила дыхание, боясь пошевелиться. Время для них словно остановилось в душной тишине горницы.

У Ольгерда резко, тяжело качнулись желваки на челюсти. С этого расстояния он слишком близко видел тонкую линию ее открытой шеи, выбившиеся русые пряди и то, как лихорадочно бьется жилка у нее над ключицей. Его зрачки мгновенно расширились, сделав серые глаза почти черными от нахлынувшего, душного голода. Воин внутри него откровенно хотел повернуть ее к себе, нарушить все запреты и коснуться этих губ, но железная шляхетская воля заставила его пальцы остаться на холодном серебре. Ожерелье со щелчком соединилось.

Мирослава шляхетским усилием воли заставила себя разрушить это опасное оцепенение. Напуганная тем, как сильно ее собственное тело отзывается на его дыхание, она сделала быстрый шаг вперед, выскальзывая из-под его рук к самому подоконнику. Повернувшись к нему лицом, она упрямо вздернули подбородок, пряча пылающий румянец и прерывистый вздох за колючей, язвительной шпилькой:

— Смело орудуешь пальцами, литвин. Смотри, в Новогрудском замке княжьи воины будут смотреть на твои руки, а не на шею чужой шляхтянки. За ожерелье спасибо, но не затягивай его слишком сильно на моем выезде — мне там еще дышать предстоит, когда ты будешь объявлять себя хозяином моей вотчины.