Страница 17 из 55
Ольгерд медленно опустил руки. Его лицо оставалось совершенно спокойным, а в серых глазах не промелькнуло ни тени привычной насмешки. Напротив, он отступил на два шага назад, возвращая ей волю и воздух, и застегнул ремень своей портупеи. Мужчина упрямо молчал, заставляя Мирославу саму справляться со звенящей тишиной, которая повисла в горнице после её колючих слов. Шляхтич лишь зорко окинул взглядом её строгое темно-синее платье, серебро на шее и то, как лихорадочно до сих пор дышит её грудь. Когда он заговорил, его голос звучал ровно, без прежнего приказного тона:
— На этом выезде никто не посмеет смотреть на тебя как на пленницу, Ярославна. Ты едешь в Новогрудок как полноправная хозяйка этой земли, и в замке воеводы все должны это видеть. Кони оседланы Товтивилом. Выходим, солнце встает.
Шляхтич круто развернулся и вышел из горницы, увлекая ее за собой на крыльцо терема. Мирослава обессиленно оперлась ладонями о подоконник, тяжело и рвано ловя ртом воздух. Капкан их общего путешествия окончательно захлопнулся, и удерживать шляхетскую оборону вдали от родного терема им обоим будет стократ тяжелее.
Новогрудский тракт встретил их буйным, дурманящим цветением майской пущи. Дорога вилась узкой серой лентой среди вековых, покрытых изумрудным мхом дубрав и глухих сосновых боров. Наездники двигались споро: впереди и сзади шли четверо вооруженных воев Товтивила в легких кольчугах, зорко высматривая лесную чащу, а в самом центре отряда ехали Ольгерд и Мирослава.
Весь день прошел в изнурительном молчании, прерываемом лишь мерным поскрипыванием сыромятной кожи седел да фырканьем коней. Ольгерд уверенно правил своим вороным жеребцом, держась на пол-локтя впереди, словно подспудно закрывая Мирославу от возможных лесных стрел. Девушка же, упрямо выпрямив спину, вела отцовского гнедого коня. Плотное темно-синее сукно дорожного платья надежно защищало её от прохладного ветра, но серебряные бляхи ожерелья на шее, застегнутые на рассвете Ольгердом, казались обжигающе горячими. Стоило Ольгерду обернуться, чтобы проверить порядок в строю, как его тяжелый, зоркий взор неизменно скрещивался с её светлыми глазами. Мирослава мгновенно вспыхивала, чувствуя, как к щекам подступает румянец, и упрямо отворачивалась к лесной опушке, пряча смущение за ледяной маской шляхетской гордости.
Сумерки опустились на пущу внезапно, окрасив верхушки сосен в густой синеватый цвет. Размытые весенней распутицей низины вынудили отряд остановиться на ночлег на сухом холме, под сенью раскидистого столетнего вяза. Воины Товтивила споро развели костер из сухого валежника, и вскоре над лесной поляной поплыл горьковатый дым, пахнущий смолой и разваренным сушеным мясом.
У костра расположился весь отряд. Ратники Товтивила устроились чуть поодаль, у самого края светового круга, занимаясь чисткой конской сбруи и вполголоса переговариваясь между собой. Их присутствие создавало необходимую видимость благопристойности, однако для Мирославы это вынужденное соседство под чужими, зоркими глазами сделалось настоящим испытанием. На людях ей приходилось держать спину ледяной, а лицо — суровым, пряча за маской гордости бушевавший внутри пожар.
Мирослава сидела на поваленном бревне, поджав под себя подол синего платья и зябко кутаясь в шерстяную накидку. Ольгерд устроился напротив, по другую сторону ревущего пламени. Он уже снял тяжелый дорожный кафтан, оставив лишь серую полотняную рубаху. В колеблющемся, багровом свете огня его лицо казалось высеченным из камня, а широкие плечи отбрасывали длинные, зловещие тени на бревна. Шляхтич молча чистил кованый нож куском замасленной кожи.
Напряжение между ними звенело сильнее тетивы, подпитываемое утренним воспоминанием у ларца. Ольгерд поднял взгляд, и его расширившиеся зрачки намертво зафиксировали её лицо сквозь марево горячего воздуха. Шляхтич замер, его пальцы на рукояти ножа сжались до белизны суставов. Он слишком отчетливо видел её раскрасневшиеся от жара костра щеки, русую косу и то, как предательски дрожат её пальцы на ремешке фляги. Под его рубахой тяжело, рвано поднялась грудная клетка, выдавая тот самый сдерживаемый, душный мужской голод, который он упрямо гасил всю дорогу.
Мирослава поняла, что теряет контроль под этим тяжелым, пьянящим взором. Чтобы спасти свою ускользающую волю от непонятной ей истомы, сковавшей ноги, она упрямо вздернула подбородок и нарушила молчание колючей шпилькой:
— Чего высматриваешь в огне, литвин? Боишься, что в Новогрудском замке твоя грамота покажется воеводе менее надежной, чем твой обнаженный меч?
Ольгерд медленно отложил нож на сухую хвою. Его лицо оставалось хладнокровным, а выдержка воина не дала сбоя. Он лишь наклонился вперед, так что багровые отсветы пламени озарили его суровые глаза.
— Грамота моя крепка, Ярославна, — ровно, с глубокой шляхетской силой ответил он, и его рубленый голос заставил её сердце забиться чаще. — И воевода подтвердит моё право на этот застенок. Но в замок я везу не просто бумагу. Я везу тебя. И завтра на княжьем пиру все паны повета увидят, что род Ярослава стоит за моей спиной. Так что побереги свой яд, Мирослава. Он тебе еще понадобится, когда придется держать лицо перед чужими людьми. А теперь ложись спать, Товтивил укрыл твое седло плащами у корней. На рассвете въезжаем в город.
Шляхтич поднялся, его мощная фигура на миг заслонила от нее пламя костра, обдав Мирославу сухим, сильным мужским жаром, и ушел к постам воев. Девушка осталась одна у затухающего огня, тяжело и рвано ловя ртом воздух. Его уважительная, но непреклонная сила обезоружила её сильнее любых угроз, а Кревский лес впереди обещал стать для них обоих началом новой, пугающей дороги.