Сердце литвина

Глава 7

К исходу второго дня пути вековая пуща наконец расступилась, и взорам путников открылся величественный Новогрудок. На высокой, крутой горе, подпирая тяжелое майское небо, высился замок воеводы. Его каменные башни, сложенные из красного кирпича и серого валуна, сурово взирали на раскинувшийся внизу шляхетский посад. Вокруг кипела непривычная для Мирославы жизнь: по узким улочкам грохотали кованые кони, звенели доспехи великокняжеских воев, а к воротам дединца со всех сторон съезжалась шляхта Понеманья.

Когда Ольгерд и Мирослава въехали на замковый двор, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в багровые тона. Ольгерд уверенно вел своего коня рядом с ее гнедым, и Мирослава, несмотря на всю свою гордость, ловила на себе зоркие, оценивающие взгляды чужих панов.

Парадный пир начался в просторной каменной палате воеводы, где за длинными дубовыми столами собралось не менее полусотни шляхтичей. Воздух был пропитан запахом жареной дичи, хмельного меда и воска сотен свечей. Ольгерд сидел по правую руку от Мирославы. Без кольчуги, в одном сером суконном кафтане, он казался еще шире в плечах, а его сдержанное, ледяное спокойствие заставляло соседей по столу говорить с ним подчеркнуто уважительно.

Однако мир длился недолго. Ближе к полуночи, когда кубки уже не раз наливались старым медом, со стороны дальнего конца стола раздался громкий, хмельной смешок. Пан Богуш, оправившийся после зимнего ранения, сидел там в окружении своих родичей. Один из его близких панычей, изрядно захмелев, нарочито громко произнес на всю палату:

— Глядите-ка, паны, а ведь покойный Ярослав всю жизнь пекся о чести своего рода. А теперь его дочка, шляхтянка, видать, прислуживает пришлому литвину в собственном доме за кусок хлеба. Хороша, видать, плата за отцовские амбары!

Каменная палата в миг притихла. Десятки глаз уставились на Мирославу. Девушка почувствовала, как кровь разом отхлынула от лица, оставив мертвенную бледность. Ее пальцы до боли, до побелевших суставов сжали серебряный кубок, а в груди закипела яростная, злая обида. Ей хотелось встать и швырнуть этот кубок в лицо лжецу, но шляхетское воспитание сковало тело.

Ольгерд опережал её секундой ранее, чем она успела шевельнуться. Он не схватился за саблю и не устроил глупого крика. Шляхтич медленно, со страшной, тяжелой неторопливостью поднялся со своего места, и его мощная фигура полностью заслонила Мирославу от обидчика. В палате воцарилась леденящая, гробовая тишина. На лице Ольгерда не дрогнул ни один мускул, однако его серые глаза мгновенно потемнели, став почти черными от хлынувшей мертвой силы воина. Его левая ладонь опустилась на эфес оружия, и кожа ножен сухо, зловеще скрипнула под его пальцами. Ольгерд посмотрел прямо на побледневшего паныча Жигимонта и произнес опасно тихо, но так, что его рубленый голос услышал каждый:

— Мирослава Ярославна — законная и полноправная хозяйка усадьбы покойного шляхтича. А мой меч отныне принадлежит защите ее рода. И если у кого-то из присутствующих здесь панов язык чешется проверить остроту моего клинка ради чужой чести — я жду на дединце прямо сейчас.

Обидчик испуганно втянул голову в плечи и беззвучно опустился на лавку, не смея поднять глаз перед яростью ветерана Пограничья. Воевода Новогрудский веско кашлянул, переводя разговор на другие дела, и пир покатился дальше, но для Мирославы все вокруг перестало существовать. Она смотрела на широкую спину Ольгерда, и внутри неё рушился последний зимний лед. Этот чужак, этот захватчик только что закрыл её своим именем перед всем шляхетским светом.

Часом позже Мирослава незаметно выскользнула из душной палаты на высокую замковую галерею. Майская ночь обдала ее лицо прохладой и сладким запахом цветущих садов. Ее всю крупно трясло — от пережитого позора, от неожиданной защиты Ольгерда и от того непонятного, пугающего вихря, что бушевал в душе.

Она услышала его шаги сзади. Ольгерд вышел следом, бесшумно остановившись в шаге позади нее. Мирослава повернулась, упершись спиной в холодный камень балюстрады. Расстояние между ними сократилось до одной лишь ладони. Нарушив все законы строгого шляхетского приличия, Ольгерд навис над ней, лишая возможности отступить. В легкие девушки ворвался его чистый, согретый теплом тела запах — аромат льна и горькой полыни. Колени Мирославы окончательно ослабли, а сердце бешено забилось у самого горла. Пытаясь защитить свою ускользающую волю и спрятать нарастающее томление в теле, она прерывисто выдохнула, пытаясь уколоть его в ответ:

— Смело защищаешь чужое имя, Ольгерд... Боишься, что шляхта повета решит, будто твоя добыча слишком дешево тебе досталась?

Ольгерд упрямо промолчал, полностью проигнорировав её язвительную шпильку. Он медленно поднял руку, и его пальцы кончиками застыли у ее лица, а затем бережно, едва касаясь, убрали выбившийся русый локон с пылающей щеки. Кожа к коже. Это мимолетное прикосновение отозвалось в телах обоих обжигающим, пробуждающим ударом. Шляхтич замер, его зрачки мгновенно расширились, затапливая серую радужку глаз голодным, непреодолимым мужским желанием, которое он так долго прятал за суровыми приказами. Под тонким льном его рубахи глубоко, рвано поднялась грудная клетка. Ольгерд сделал едва заметное движение вперед, полностью лишая ее возможности сбежать, и навис над ней, так что его грудь почти коснулась ее темно-синего платья.

Мирослава затаила дыхание. Ее тело окончательно сдалось под этим тяжелым, пьянящим взглядом. Она больше не понимала, где вражда, а где этот сладостный, пугающий хаос. Она не оттолкнула его грудь. Напротив, ее пальцы судорожно, предательски впились в плотную ткань серого суконного кафтана, ища опору в слабеющем теле.

Ольгерд рвано, тяжело выдохнул ей прямо в губы. Его рука медленно скользнула с ее щеки на затылок, пальцы намертво, властно запутались в русых волосах, удерживая ее лицо, а вторая ладонь обхватила ее поперек талии, до конца вжимая хрупкую шляхтянку в свое горячее тело. Шляхетская оборона рухнула. Наклонившись, Ольгерд накрыл ее губы яростным, требовательным и обжигающим поцелуем, в который вылилась вся душная, сдерживаемая страсть этой долгой зимы.