Сердце литвина

Мирослава судорожно охнула от неожиданного напора, но не отступила. Напротив, она покорно приняла эту властную мужскую силу, отвечая на его глубокое, требовательное прикосновение со всей накопившейся в теле истомой. Ольгерд целовал ее медленно, но жадно, словно пытался выпить до капли всю ее девичью гордость, а его горячая ладонь на ее талии прижимала девушку к себе все сильнее, ломая последнюю дистанцию. Внутри Мирославы все перевернулось: от шляхтича пахло весенним ветром, полынью и тем неодолимым мужским жаром, перед которым отступали любые законы чести и веры. Замковая галерея словно полностью растворилась в темноте майской ночи, оставив их двоих наедине с этим безумным, долгожданным пожаром, от которого кружилась голова.

Вдруг этот звенящий, душный полумрак безжалостно разорвал резкий, пронзительный свист боевой стрелы.

Стрела со свистом пролетела в ладони от головы Ольгерда и с глухим, страшным треском вонзилась прямо в дубовый косяк двери за их спинами.

Ольгерд среагировал мгновенно, как обученный воин. Он оборвал поцелуй, рвано перехватил воздух и в одно мощное движение увлек Мирославу за собой, силой вжимая её спиной в каменную нишу башни, полностью закрывая своим телом от открытого пространства галереи. На дединце замка тотчас раздался истошный крик часового, заметившего мелькнувшую тень на пряслах стены, а следом гулко забил набатный колокол, созывая стражу. Из темного замкового двора послышался топот ног и звон кольчуг — воеводские люди бросились ловить лазутчика. Покушение исподтишка сорвалось, но убийца успел скрыться в ночных зарослях подошвы горы.

Мирослава стояла в каменной нише, тяжело и рвано ловя ртом воздух. Ее губы все еще горели от обжигающей ласки Ольгерда, сердце бешено колотилось у самого горла, а прямо перед глазами, тускло поблескивая в свете факелов, в дубовом косяке подрагивало длинное оперение вражеской стрелы.

Ольгерд медленно повернул голову к двери и осторожно, пальцами выдернул наконечник из дерева. На темном древке был выжжен мелкий, едва заметный знак в виде трех волчьих зубов. Шляхтич молча сжал стрелу в кулаке, и суставы его пальцев побелели. Клеймо принадлежало личному егерю пана Богуша, который прямо сейчас продолжал спокойно пить мед в палатах воеводы, обеспечивая себе надежное алиби. Богуш не посмел напасть на замок, но дал понять, что обратная дорога через Кревский лес станет для них смертельной ловушкой.

Раннее утро на дединце Новогрудского замка встретило их зябкой прохладой и глухим весенним туманом, который белесой пеленой сползал с крутой горы к шляхетскому посаду. На замковом дворе уже вовсю гремели доспехи воев, а Товтивил спешно крепил вьючные седла на коней. Покушение егеря Богуша, совершенное глубокой ночью, заставило отряд Ольгерда выступать на рассвете, без долгих прощаний с воеводой.

Мирослава вышла на крыльцо каменных палат, кутаясь в походный шерстяной платок. Ее всю до сих пор мелко трясло, но не от утреннего тумана. После ночного, яростного поцелуя на замковой галерее в ее душе бушевал настоящий, пугающий хаос. Девичья гордость бунтовала, разум кричал о грехе и слабости, ведь этот пришлый литвин по-прежнему оставался чужаком, забравшим ее дом по королевской грамоте. Он не был ей ни мужем, ни женихом, и то, как предательски послушно ее тело отзвалось на его властный напор, жгло ее изнутри стыдом.Чтобы вернуть контроль над собой, Мирослава приняла единственное верное шляхетское решение — возвела вокруг себя стену ледяного, глухого безразличия.

Едва Ольгерд подошел к крыльцу, ведя под уздцы ее гнедого коня, она упрямо отвела взгляд, наотрез отказываясь смотреть в его серые глаза. Шляхтич уже сменил парадный кафтан на боевую кольчугу, портупея его меча была туго затянута, а лицо оставалось каменно-спокойным, скрывая ночную страсть за привычной маской сурового воителя.

— По коням, Ярославна, — ровно произнес Ольгерд, и его низкий голос заставил сердце девушки сделать тяжелый удар. — Нам нужно миновать выгоны до того, как солнце разгонит туман.

Мирослава молча, проигнорировав протянутую им руку, сама оперлась ладонью о луку седла и легко вскинула тело на гнедого коня. Оправив тяжелый подол синего платья, она повернулась к нему. Ее лицо было бледным, а голос звучал сухо, строго и исключительно по делу:— Товтивил проверил сумки с овсом для коней? Дорога до Черного ручья будет долгой, а Радим говорил, что припасы на исходе.

Ольгерд замер у ее стремени. Удивление мужчины перед ее внезапной ледяной отстраненностью выдали лишь зрачки, которые мгновенно расширились, сделав его глаза почти черными в утреннем полумраке. Шляхтич явно не ожидал, что после ночной капитуляции эта девица сможет так быстро вернуть свою строгую шляхетскую броню. Он упрямо молчал несколько секунд, заставляя ее саму справляться со звенящим напряжением, но пальцы его на кожаном поводе сжались до белизны суставов.

— Сумки полны, Мирослава, — так же сухо и хладнокровно отозвался он, легко взскакивая на своего вороного жеребца. — Оставь хозяйские заботы для усадьбы. В пути тебе предстоит только держаться в седле.

Отряд скорым маршем двинулся прочь из ворот замка, растворяясь в серой пелене майского тумана. Весь первый час пути Мирослава демонстративно держалась в самом хвосте, рядом со старым Радимом, наотрез отказываясь приближаться к Ольгерду. Ее пугала эта близость, она физически избегала оставаться с ним на расстоянии взгляда, боясь, что он прочтет в ее глазах предательское томление.

Ольгерд ехал впереди, упрямо не оборачиваясь, но его широкие плечи под кольчугой были напряжены. Товтивил, ехавший рядом с командиром, негромко заговорил, нарушая мерный топот копыт:

— На главном тракте нас ждут егеря Богуша, Ольгерд. Стрела с волчьими зубами, что прилетела ночью на галерею, была лишь предупреждением. На ручье они устроят засаду, там чаща глухая, нас перещелкают из арбалетов как диких уток.

Ольгерд медленно поправил портупею, и его грудная клетка сделала один глубокий, рваный взлет, выдавая суровую сосредоточенность. Он зорко окинул взглядом лесную опушку, где Кревская пуща уже подступала к дороге плотной зеленой стеной.

— На тракт не пойдем, Товтивил, — хмуро, с ледяной шляхетской выдержкой скомандовал он. — Сворачиваем в глубь пущи, по старой охотничьей гряде. Богуш думает, что я поведу девицу торным путем, берегя ее платье. Вот пусть и караулит пустую дорогу. Мы пойдем через буреломы.