Страница 20 из 55
Отряд резко свернул с широкого тракта, углубляясь под мрачные, густые кроны вековых дубов. Мирослава проводила этот маневр молчаливым, строгим взглядом, крепче сжимая поводья. Она понимала, что Ольгерд уводит их спасенья ради, но мысль о том, что им придется пробиваться через дикую пущу, где Кревский лес окутает их своим душным, опасным уединением, пугала ее гордость сильнее любых стрел Богуша. Оборона была возобновлена, но впереди их ждала тропа, где удерживать эту ледяную дистанцию им обоим будет стократ тяжелее.
К полудню майское небо над Кревской пущей налилось тяжелой, свинцовой синевой, полностью поглотив остатки утреннего солнца. Воздух сделался густым и неподвижным, а вскоре над верхушками столетних дубов сплошной стеной обрушился холодный, затяжной ливень. На Понеманье пришла настоящая весенняя гроза, которая за считаные лучины превратила узкую охотничью тропу в сплошное глиняное месиво.
Вои Товтивила, натянув глубоко на глаза мокрые капюшоны походных плащей, упрямо вели коней шагом. Вода ручьями стекала по кованым кольцам их кольчуг, а копыта животных с тяжелым чавканьем тонули в торфяной грязи по самые бабки. Мирослава ехала чуть позади Ольгерда, низко опустив голову под промокшей шерстяной накидкой. Тяжелое темно-синее сукно ее платья напиталось влагой и облепило тело, но девушка упорно молчала, отказываясь выказывать слабость перед литвинами.
Беда случилась у вывороченного векового ясеня, где тропа уходила в глубокий лог. Гнедой конь Мирославы, испугавшись скользкого спуска, оступился и с глухим ржанием провалился задней ногой в скрытую под жижей каменистую расщелину. Девушка едва удержалась в седле, рвано перехватив поводья. Ольгерд среагировал мгновенно — он осадил своего вороного жеребца и в один прыжок соскочил прямо в раскисшую грязь.
— Стой! — гаркнул он Товтивилу, перехватывая гнедого под уздцы.
Шляхтич быстро наклонился, осматривая ногу бьющегося животного, и его лицо потемнело от скрытой досады. Когда он поднялся, его серые глаза зорко впились в бледное лицо Мирославы.
— Конь ранен, Ярославна. Сустав потянул о каменистый корень, понести тебя он больше не сможет. В такой грязи он сломает ногу через три версты.
Старый Радим, ехавший следом, испуганно всплеснул руками:
— Перун спаси... Боярин, в ложбине топи размыло, кони не пройдут вдвоем! Бросать жеребца надо, да только как девице идти? Пешком по такой хляби она и до заката полверсты не одолеет!
Мирослава упрямо выпрямила спину, хотя ее губы мелко дрожали от холода. Она посмотрела на Ольгерда сверху вниз, отчаянно пытаясь удержать маску отстраненности и отвечая исключительно сухо, строго по делу:
— Оставь мне отцовского жеребца, шляхтич. Я поведу его под уздцы сама. Дружина твоя пусть идет вперед, а я доберусь до усадьбы к утру. За коня я перед памятью отца отвечаю.
Ольгерд даже не удостоил ее ответа на эту безумную шляхетскую гордость. Вместо этого он молча сделал шаг вперед, его огромные, горячие ладони властно перехватили ее поперек талии, и он одним легким, мощным движением снял ее с седла раненого коня. Мирослава охнула, на миг прижавшись лицом к его мокрой кольчуге, пахнущей сталью и дождем, но тут же уперлась руками в его жесткую грудь, возвращая драгоценную дистанцию.
— Товтивил, — не оборачиваясь, скомандовал Ольгерд. — Возьмешь гнедого на поводок, поведете его шагом по дальней сухой гряде в обход болот. Встретимся у прясел усадьбы.
Шляхтич круто развернулся, увлекая Мирославу за собой к своему вороному жеребцу. Не дав ей опомниться, он силой подсадил ее в седло своего коня, а затем легко вспрыгнул сзади нее, перехватывая тяжелые кожаные поводья.
Расстояние между ними исчезло полностью, ломая все строгие шляхетские приличия, которых Мирослава так отчаянно пыталась держаться с самого утра. Девушка оказалась намертво зажата между лукой седла и его мощной, тяжело вздымающейся грудью. Сквозь промокшие слои сукна и льна она слишком остро, до головокружения ощутила плотный жар его тела и ровный, сильный ритм его сердца. Ольгерд навис над ней со спины, его руки, держащие повод, обхватили ее с двух сторон, запирая в живой капкан. В легкие девушки ворвался запах его тела, смешанный с ароматом весеннего дождя и горькой полыни.
Мирославу крупно тряхнуло, а к щекам, несмотря на холодный ливень, прилила горячая волна румянца. Ее тело предательски отозвалось на эту пугающую близость, сковав ноги внезапной слабостью. Пытаясь скрыть смущение и рваный, прерывистый выдох, она упрямо замерла, вытянув спину как струну и отчаянно стараясь не прижиматься к его груди.
Ольгерд тоже замер. Его зрачки мгновенно расширились, сделав серые глаза в полумраке грозы почти черными, а пальцы на кожаных поводьях сжались до белизны суставов. В шуме ливня недосказанность между ними звенела сильнее боевой тетивы.
— Сиди ровно, Ярославна, — хрипло, у самого ее уха произнес Ольгерд, и его горячее дыхание обожгло ей кожу, заставляя вздрогнуть. — Конь тяжелый, вдвоем идти трудно. Держись за луку.
Мирослава ничего не ответила, лишь крепче сжала пальцы на деревянном выступе седла. Вороной жеребец тяжело двинулся вперед, уходя от отряда Товтивила в глубь темнеющей пущи. Ливень вставал сплошной стеной, смывая следы, но их личная война чувств этой ночью заходила в тупик, из которого шляхетская гордость уже вряд ли могла найти выход.
Майская ночь обрушилась на пущу вместе с непроглядной тьмой и непрекращающимся гулом ливня. Вороной жеребец, едва переставляя утопающие в жиже ноги, вынес их к небольшому холму, где под сплетением огромных дубовых корней чернел низкий рубленый бревенчатый навес заброшенной охотничьей землянки. Дальше идти было самоубийством — Черный ручей впереди превратился в яростный, ревущий поток, с корнем вырывавший прибрежные кусты.
Ольгерд спешился прямо в грязь, быстро завел коня под дощатый навес у входа и, повернувшись, молча снял Мирославу с седла. На этот раз он не стал медлить — прижав ее к себе, чтобы уберечь от хлещущих струй воды, шляхтич плечом толкнул низкую, скрипнувшую дверь и увлек девушку внутрь землянки.