Страница 21 из 55
В крошечной избушке воцарилась глухая, душная тишина, нарушаемая лишь глухим стуком капель по земляной кровле. Пахло старой сухой хвоей, остывшим очагом и сыростью. Мирослава отступила на два шага в темноту, упершись спиной в шершавые бревна стены, и замерла. Ее тело крупно трясло — не от холода, а от осознания того, что они остались совершенно одни в этой глуши, за версты от родного терема. Полное крушение всех шляхетских приличий, о которых отец твердил ей с детства, давило на нее сильнее бревенчатого потолка.
Ольгерд действовал споро и хладнокровно, как привык в походах. Напоминая себе, что он в первую очередь воин, он наощупь отыскал у каменки сухую лучину, высек искру кресалом, и вскоре в тесном пространстве землянки разлился колеблющийся, багровый свет небольшого костра. Шляхтич сбросил на земляной пол тяжелую мокрую кольчугу, которая со звоном легла у порога, и остался в одной серой полотняной рубахе.
Мирослава невольно затаила дыхание, глядя, как в отсветах пламени обтягивают его спину и широкие плечи влажные холсты. Чтобы скрыть смущение и предательскую слабость в ногах, она сильнее закуталась в накидку, упрямо пряча лицо.
Ольгерд медленно повернулся к ней. В полумраке избушки его зрачки мгновенно расширились, сделав серые глаза почти черными от того самого душного, непреклонного мужского голода, который он упрямо сдерживал весь день в седле. Шляхтич сделал шаг вперед, мгновенно сокращая расстояние между ними до одного вершка и нависая над ней всей своей массой.
— Снимай плащ, — негромко, с хриплой выдержкой произнес он, и его голос в тесной землянке прозвучал обжигающе близко. — Сукно насквозь промокло, к утру лихорадку подхватишь.
Он медленно поднял свои огромные ладони. Пальцы шляхтича застыли в волоске от ее лица, а затем бережно, едва касаясь, скользнули по завязкам ее накидки у самой шеи. Мирослава судорожно перехватила воздух. Это томительное прикосновение в одно мгновение уничтожило всю ее дневную ледяную оборону. От Ольгерда веяло чистым мужским жаром, дымом и дождем. К ее щекам прилила горячая волна румянца, а сердце бешено застучало у самого горла. Ее тело предательски затихло под его руками, отзываясь на эту близость тягучим томлением. Ей казалось, что Ольгерд крадет ее волю, и до второго поцелуя оставалось всего пол-ладони.
Мирослава усилием воли заставила себя очнуться. Напуганная собственным смущением, она упрямо подняла глаза, встречая его потемневший взор, и ответила сухо, строго по делу, стараясь уколоть его гордость:
— Я сама справлюсь, шляхтич. Рук моих не хватай и близко не подходи — ты мне не муж и не жених, чтобы хозяйничать в моих покоях, пусть даже эти покои из гнилых бревен.
У Ольгерда резко дернулись мышцы на челюсти, а пальцы на завязках ее платка сжались до белизны суставов. Ее отчаянная шпилька попала в цель, напомнив воину о границах приличий. Он медленно опустил руки и отступил на два шага назад к очагу, возвращая ей волю и воздух.
— Ложись спать, Мирослава, — ледяным, но хриплым от внутреннего напряжения тоном оборвал он ее. — Твоя лавка у стены, я у порога лягу. На рассвете, как вода спадет, уйдем к усадьбе.
Они легли на разные лавки в звенящем, изнуряющем молчании. Мирослава часами лежала в темноте, глядя на тлеющие угли и слушая его тяжелое дыхание у двери, а ее тело все еще горело от воспоминания о его пальцах.
Под утро, когда ливень за окном наконец пошел на убыль, тишину пущи внезапно разорвал глухой, зловещий звук. Недалеко от заброшенного хутора послышался отчетливый топот кованых коней и звяканье чужого оружия.
В следующую секунду низкая дубовая дверь землянки содрогнулась от страшного, оглушительного удара рукоятью меча.