Сердце литвина

Глава 8

Оглушительный удар в дубовую дверь землянки заставил Мирославу подскочить на лавке. В ту же секунду Ольгерд, спавший чутко, как дикий зверь, бесшумно взвился на ноги. В полумраке избушки, едва подсвеченной умирающими углями каменки, его фигура в одной полотняной рубахе казалась огромной и пугающей. Шляхтич не издал ни звука. Избегая лишних движений, он одним точным, выверенным выпадом оказался рядом с Мирославой и ладонью зажал ей рот, пресекая возможный крик.

Его пальцы, пахнущие железом и сухой корой, были горячими. Девушка замерла, оцепенела под его рукой. Ее сердце бешено, испуганно застучало у самого горла, а тело сковала внезапная слабость от такой томительной близости в темноте. Ольгерд наклонился к самому ее уху, так что его дыхание обожгло кожу:

— Молчи. Люди Богуша на пороге. Нас выследили.

Снаружи, за тонкими дубовыми плахами двери, раздался хриплый, простуженный голос вражеского дружинника:

— Ольгерд, литвин, мы знаем, что ты внутри! Выходи, пока мы не пустили дым в твою нору. Девку отдай, и, может, пан Богуш оставит тебе жизнь!

Ольгерд медленно убрал ладонь от ее губ, но расстояние между ними не увеличилось ни на вершок. В темноте землянки его зрачки мгновенно расширились, сделав глаза почти черными от суровой сосредоточенности. Он зорко окинул взглядом низкий потолок, и пальцы его на рукояти кованого ножа, выхваченного из портупеи, сжались до белизны суставов. Времени надевать тяжелую кольчугу у него не было. Шляхтич перевел взгляд на заднюю стену землянки, где под сплетением дубовых корней чернел узкий, уходящий вверх потайной лаз для дичи, заваленный сухой хвоей. Ольгерд указал на него ножом и одними губами скомандовал Мирославе:

— Туда. Споро и тихо. Я за тобой.

Мирослава упрямо кивнула, мгновенно пряча испуг и смущение за привычной шляхетской гордостью. Она опустилась на колени перед лазом, отвечая Ольгерду исключительно коротким шепотом по делу:

— Вороного твоего у порога бросим? Погубят жеребца.

— Мой вороной умнее воев Богуша, он в пущу уйдет, его не поймают, — сухо оборвал ее Ольгерд, налегая плечом на тяжелые плахи лаза, расчищая путь от хвороста. — Ползи, Мирослава. Не оборачивайся.

Девушка, поджав подол темно-синего платья, скользнула в узкую земляную щель. Сырая, холодная земля Кревского леса мазнула ее по щеке, лаз душил теснотой, но она упрямо пробиралась вверх, цепляясь пальцами за обнаженные корни дуба. Ольгерд лез следом, его тяжелое дыхание затылком ощущалось как осязаемый жар. Едва они выбрались на волю, на самую вершину земляного холма, как Мирослава сразу нырнула в густые, колючие кусты дикого малинника, который надежно маскировал выход из норы.

Позади них, в низине, раздался страшный треск — ратники Богуша выломали дверь землянки. Но ловушка захлопнулась пустой. Ольгерд жестко перехватил Мирославу за руку, увлекая за собой вглубь непроходимого бурелома. Они бежали потайными охотничьими тропами, которые Мирослава знала с детства. Ноги скользили по мокрому мху, ветки хлестали по лицу, но страх перед мертвой силой врага заставлял их двигаться без остановки.

К полудню, когда майское солнце наконец пробило пелену тумана, впереди показались родные бревенчатые стены усадьбы Ярослава. Ольгерд и Мирослава, измотанные, в изорванных одеждах, вышли к дальним пряслам дединца.

Старый староста Радим и Товтивил, прибежавшие на шум со стороны конюшен, споро открыли тяжелый засов ворот. Товтивил и его ратники успели прорваться в усадьбу еще ночью, под покровом проливного ливня, ведя за собой раненого гнедого коня Мирославы. Но лицо старосты было бледным от тревоги.

— Перун спаси... Живые! — зашептал Радим, помогая Мирославе перешагнуть через порог ворот. — Боярин, беда у ворот! Едва Товтивил со своими воями успел зайти на дединец перед рассветом, как Богуш окончательно закрыл петлю. Он оправился от зимней раны и стянул к границам пущи всех своих панцирных слуг. Лесные дороги заблокированы, усадьба в капкане, Ольгерд!

Ольгерд, тяжело дыша, принял у Товтивила свой боевой плащ и сурово окинул взглядом прясла стен. Вся дорожная мягкость и ночные воспоминания Новогрудка мгновенно сошли с его лица. Перед челядью снова стоял жесткий, непреклонный командир Пограничья, готовый лить кровь за свою выслугу.

— Ворота дединца запереть на двойные засовы! — отрывисто чеканя слова, скомандовал он. — Воям Товтивила сутками не снимать кольчуг. На пряслах выставить круглосуточные посты. Каждому мужику выдать по топору или сулице. Из усадьбы — ни одного шага без моего приказа. Мы переходим на осадное положение.

Осадное положение превратило жизнь в усадьбе в изнурительное, застывшее ожидание. Май сменился удушливым июньским зноем, однако ворота дединца по-прежнему оставались заперты на тяжелые двойные засовы. Дни тянулись один за другим, похожие на серые бусины, а напряжение внутри терема росло с каждым закатом, подпитываемое близостью врага и той глухой, невидимой стеной, что выросла между Ольгердом и Мирославой после их возвращения из Новогрудка.

В один из таких предвечерних часов Мирослава собиралась выйти во двор. Припасы в амбарах таяли, и ей требовалось лично проверить, сколько сушеной веприны осталось в леднике, а также осмотреть посадки лука у самых прясел, где бабы из челяди боялись работать без присмотра. Она уже накинула на плечи легкий холщовый платок, когда тяжелая дубовая дверь из сеней с грохотом отворилась.

В общую горницу вошел Ольгерд. Шляхтич был в тяжелой кольчуге, запыленной и нагретой полуденным солнцем, а на его портупее покоилась обнаженная сабля. Он только что вернулся с обхода дальних постов у лесной кромки. Заметив Мирославу у порога с ключами в руках, Ольгерд замер, и его серые глаза мгновенно потемнели от хмурой сосредоточенности.

— Куда направилась, Ярославна? — негромко спросил он, преграждая ей путь своей мощной фигурой.

— В ледник и к дальним грядам, шляхтич, — ответила Мирослава, упрямо выпрямляя спину и глядя ему прямо в грудь. Ее голос звучал сухо, строго по делу, без тени прежнего дорожного смущения. — Челядь боится нос высунуть из истопки, а припасы нужно пересчитать. Земля сохнет, огороды без полива пропадут, и к осени мы все тут станем глодать сухую кору из-за твоей войны.