Сердце литвина

Ольгерд сделал один широкий, стремительный шаг вперед, мгновенно сокращая расстояние между ними до одной лишь ладони. Он не касался её, не хватал за руки, уважая шляхетские приличия, но навис над ней всей своей массой, намертво запирая девушку между своим телом и горячим изразцовым боком печи. Нарушив все личные границы, он наклонился так близко, что его дыхание коснулось ее виска. От Ольгерда веяло раскаленным железом, горькой полынью и соленым мужским потом — осязаемым запахом суровой военной силы, от которого у Мирославы предательски ослабли колени, а сердце испуганно застучало у самого горла. Ее тело против воли отозвалось на эту томительную близость волной жаркого румянца, но она упрямо не опустила глаз.

— К пряслам ты не пойдешь, Мирослава, — опасно тихо, но непреклонно произнес шляхтич, и суставы его пальцев на рукояти сабли сжались до белизны. — Егеря Богуша засели в малиннике у самого ручья, они только и ждут, пока кто-то подставится под стрелу. Из терема — ни одного шага. Это мой приказ.

Мирослава усилием воли подавила вспыхнувшее внутри томление. Напуганная тем, как сильно ее собственное тело отзывается на его близость и как сладостно кружится голова от его сурового запаха, она защитилась своим главным оружием — ледяной гордостью. Она уперлась ладонями в его жесткую, нагретую солнцем кольчугу, удерживая те самые драгоценные дюймы дистанции, и язвительно процедила:

— Приказ, литвин? Ты защищаешь эту усадьбу по королевской грамоте, и за это я тебе благодарна. Но указывать, где мне ходить в моем собственном доме, ты будешь только тогда, когда станешь мне мужем или нареченным женихом перед алтарем. А пока — оставь эти приказы своим воям Товтивила. Отступи на шаг, мне дышать нечем.

Ольгерд рвано, тяжело втянул воздух сквозь сцепленные зубы. Его зрачки мгновенно расширились, затапливая серую радужку глаз голодным, темным мужским азартом. Под кольчугой глубоко поднялась его грудная клетка, едва не коснувшись ее груди сквозь тонкий холст рубахи. Он слишком ясно видел, что эта гордая девица, которая так упрямо напоминает ему о приличиях, сама едва удерживает оборону, а ее пальцы на его кольчуге мелко дрожат. Недосказанность между ними в тишине горницы звенела сильнее боевой тетивы. Она защищалась шпильками, но они оба слишком прочно помнили майский поцелуй в Новогрудке.

Шляхтич медленно отступил на два шага назад, возвращая ей волю и воздух. На его губах не промелькнуло ни тени усмешки — его лицо оставалось суровым ликом воина, но голос прозвучал веско и тяжело:

— Женихом я тебе стану, Ярославна, когда очищу эту пущу от псов Богуша. А пока я жив — ты будешь сидеть за дубовым засовом ради своей же безопасности. Иди в свои покои. Нам обоим нужно дождаться рассвета.

Мирослава задохнулась от его наглых слов, а сердце совершило бешеный кувырок. Сгорая от смущения, гнева на саму себя и того пугающего жара, что разлился по венам, она круто развернулась, толкнула тяжелую дверь своей девичьей светлицы и с грохотом опустила кованый засов изнутри. За дверью она обессиленно прижалась спиной к дубовым плахам, тяжело ловя ртом воздух и прижимая ладони к пылающим щекам. Ольгерд остался в полумраке горницы, и его суровая мужская выдержка этой ночью удерживала их общую тайну на самом краю пропасти.

К середине июня кольцо осады вокруг усадьбы сжалось еще сильнее. Пан Богуш, взбешенный своей неудачей у лесной землянки, перешел к изощренной и хладнокровной мести. Его дозоры больше не пытались штурмовать крепкие дубовые стены дединца, однако они планомерно выжигали всё, до чего могли дотянуться за пределами прясел. Сначала над лесной кромкой взметнулось багровое зарево — люди Богуша пустили пал на дальние сенокосы, уничтожив весь зимний запас корма для скота. Затем ратники врага угнали усадебных коров, вышедших на ближний выгон, и перекрыли тропу к Черному ручью, лишив челядь чистой ключевой воды.

Внутри терема дни тянулись в изнурительном, душном ожидании. Усадьба Ярослава жила по суровым законам военного лагеря. Вои Товтивила вместе с уцелевшими ратниками прежнего хозяина спали прямо на крыльце и у ворот, не выпуская из рук сулиц и топоров. Ольгерд сутками не снимал потемневшей от пота и пыли кольчуги, лично проверяя каждый стык бревенчатых стен и распределяя скудные караулы. Его лицо за эти недели осунулось, побледнело от вечного недосыпа, а взгляд серых глаз сделался еще более тяжелым и зорким.

Мирослава взяла на себя самую трудную и невидимую часть обороны — спасение усадьбы от надвигающегося голода. В большой общей горнице на дубовом столе теперь постоянно лежали отчетные свитки покойного отца. Девушка до хруста в пальцах сжимала гусиное перо, высчитывая, на сколько дней челяди и воинам хватит остатков полбы, солонины и сушеного бобрового мяса в ледниках.

Они сталкивались у этого стола по нескольку раз на дню, разделенные общими свитками, как когда-то на пахоте были разделены плугом. Но теперь между ними не было прежней слепой вражды. Обида за отнятую по королевской грамоте вотчину медленно уступала место суровому, вынужденному соправительству перед лицом общей смертельной угрозы. Мирослава видела, как тяжело Ольгерду дается эта оборона, и ее гордость больше не мешала ей признавать в нем надежный щит. Однако его хриплые, наглые слова, брошенные у изразцовой печи —

«Женихом я тебе стану, когда очищу эту пущу»

— не давали ей покоя, лишая сна долгими душными ночами за дубовым засовом.

В один из вечеров, когда солнце уже опустилось за верхушки сосен, Ольгерд вошел в горницу, тяжело стуча сапогами. Он сбросил на лавку мокрый от пота боевой плащ и подошел к столу, где Мирослава при свете лучины дописывала расход зерна. Расстояние между ними сократилось до полу-локтя. От шляхтича веяло каленым железом, горькой полынью и тем живым, сильным мужским жаром, от которого у девушки мгновенно сбился ритм дыхания.

— Сколько у нас времени, Ярославна? — негромко, без прежней приказной жесткости спросил он, глядя на пергаментные листы.

Мирослава упрямо подняла голову, встречая его взгляд. Чтобы скрыть внезапную слабость в теле и нарастающее томление от его близости, она ответила подчеркнуто сухо, строго по делу:

— Если Богуш продержит нас в кольце еще две седмицы, Ольгерд, мужики начнут варить кожаную сбрую. Ржи в закромах осталось ровно на десять выпечек хлеба, а солонину Товтивил уже выдает воям по малому куску в день. Нам нужно послать вестника в Новогрудок к воеводе, иначе усадьба падет без единого выстрела из арбалета.