Страница 24 из 55
Ольгерд медленно опустил свои огромные, покрытые мозолями ладони на край стола, нависая над ее свитками. В полумраке горницы его зрачки мгновенно расширились, сделав глаза почти черными, а пальцы сжались до белизны суставов. Он смотрел не на пергамент — его взгляд застыл на ее бледном лице, на выбившихся из русой косы прядях и на серебряном ожерелье, которое по-прежнему покоилось на ее шее. Под холстом его рубахи рвано, тяжело поднялась грудная клетка, выдавая сдерживаемый, душный голод мужчины, запертого в четырех стенах с девушкой, которая лишала его остатков воина покоя. Недосказанность между ними звенела в тишине горницы сильнее тетивы.
— Вестника послать не пущу, Мирослава, — хрипло, у самого ее лица произнес он, и его горячее дыхание обожгло ей кожу, заставляя вздрогнуть. — Богуш перекрыл все тропы, поймают парня на первой же версте и пустят под нож. Мы примем бой здесь, у прясел. Мне нужно, чтобы ты верила моему мечу.
Мирослава почувствовала, как к щекам прилила горячая волна румянца, а сердце бешено застучало у самого горла. Ее тело предательски отзывалось на его близость тягучим томлением, и у нее не нашлось сил оттолкнуть его ладони от стола. Усилием воли заставив себя очнуться, она тихо, но твердо ответила, пряча дрожь в голосе:
— Моя вера принадлежит Богу, литвин. А твоему мечу я доверяю ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы спасти челядь моего отца от голодной смерти. Отступи. Свитки сырости от твоего плаща наберутся.
Ольгерд медленно выпрямился, и на его губах промелькнула жесткая, понимающая усмешка — ее строгий отпор лишь распалил его мужской интерес, доказав, что она по-прежнему борется со своим собственным волнением. Но голос его, когда он заговорил, снова обрел ледяную выдержку:
— Свитки твои уцелеют, Мирослава. Ложись спать. Июньские ночи коротки, а Богуш не станет ждать, пока у нас закончится хлеб.
Шляхтич круто развернулся и вышел в сени, оставляя её одну у гаснущей лучины. Мирослава обессиленно опустила перо на пергамент, тяжело и рвано ловя ртом воздух.
Она потянулась к светильнику, собираясь загасить догорающий фитиль, как вдруг снаружи, со стороны дальних прясел, донесся резкий, захлебывающийся крик дозорного.
В ту же секунду тишину июньской ночи с потрохами сожрал глухой, медный, бьющий набат усадебного колокола.
Мирослава замерла, так и не донеся пальцев до огня. Лучина испуганно затрещала, а за окном, где только что густели мирные синие сумерки, прямо над частоколом дединца ленивым багровым хвостом взвилась первая огненная стрела, за ней вторая. Богуш не стал ждать двух седмиц — он пошел на штурм под прикрытием темноты.