Сердце литвина

Глава 9

Предрассветный туман укутал разоренный дединец плотным серо-сизым саваном, приглушая стоны раненых и резкие, рубленые приказы Товтивила во дворе. Ночной штурм панцирных слуг Богуша был отбит в самый последний миг, когда огонь уже лизал дубовые створы терема, но цена этой победы горьким пеплом осела на губах каждого обитателя усадьбы.

В большой общей горнице пахло гарью, пролитым кипятком и горьким удушливым дымом. Ольгерд сидел на массивной дубовой лавке у остывающего очага, тяжело привалившись спиной к бревенчатой стене. Шляхтич уже сбросил через плечо кольчугу, которая теперь грудой темного, забрызганного кровью железа лежала у его ног. Его холщовая рубаха была разорвана до самого пояса, обнажая широкую грудь со старыми побелевшими рубцами и свежую, сочащуюся сукровицей рану на левом плече — след от скользящего удара тяжелого вражеского топора. Ольгерд дышал редко и тяжело, его бледное, иссеченное копотью лицо казалось неподвижным ликом, высеченным из камня, но серые глаза оставались зоркими и суровыми.

Мирослава подошла к нему молча, держа в руках глубокую глиняную миску с теплой ключевой водой и чистые холщовые свитки. На этот раз в ее теле не было прежнего, весеннего страха перед его пугающей мужской силой, а колени больше не сводило предательской истомой. Ужас ночной битвы, когда она видела его, падающего на одно колено под копыта вражеского коня, выжег в ней все сомнения, оставив лишь собранную, строгую решимость лекаря.

Она опустилась на табурет рядом с лавкой, убрала пропитанную кровью холстину с его плеча и осторожно коснулась нежной кожей пальцев горячих краев раны. Ольгерд от этого прикосновения лишь рвано втянул воздух сквозь сцепленные зубы, и жесткие мышцы его груди мгновенно напряглись, но он не шевельнулся, упрямо доверяя ее рукам.

Мирослава смочила холст в теплой воде и принялась бережно смывать запекшуюся кровь. Глядя на то, как под ее пальцами пульсирует его горячая кожа, она невольно ушла мыслями в далекое, глухое детство. Девушка росла без матери, не зная ласковых женских рук в холодном отцовском тереме. Но Бог не оставил ее сиротой: ее негласной наставницей стала старая знахарка Агафья, которая жила в уединенной избе у самых черных болот Кревской пущи. Маленькой девочкой Мирослава то и дело упрямо убегала от доглядавших за ней нянек к лесному застенку старухи. Спрятавшись на широкой лавке за печью, она затаив дыхание часами наблюдала, как Агафья лечит приходящих из окрестных деревень людей, как споро перебирает пахучие пучки и варит свои целебные снадобья. Старуха не гнала любопытную шляхтянку, напротив — брала ее с собой на ближние поляны, заставляя запоминать, что горькую полынь и зверобой нужно собирать

строго в сухой полдень, когда июльское солнце уже полностью высушило утреннюю росу на стеблях

,

а корень окопника обладает наибольшей силой лишь тогда, когда месяц идет на убыль. Агафья часто повторяла ей, перетирая сухие коренья своими узловатыми, темными от травяного сока пальцами: «Тело мужское, Мирославушка, оно только с виду как дуб столетний — крепкое да могучее. А от злой стали да от натуги ломается быстрей камыша болотного. Умей, девица, жизнь чужую из темноты вытаскивать, когда мужики свое железо побросают. Лекарское знание — оно посильнее любого меча будет».

Вспомнив эти слова, Мирослава уверенно достала из сундучка баночку с густым полынным пластырем, который сама варила на восковой основе по рецептам из полоцких книг Агафьи. Она аккуратно наложила пахучую мазь на разорванное плечо Ольгерда. От снадобья по горнице разлился резкий, чистый аромат летней пущи, перебивая запах гари и тлена.

Шляхтич все это время не сводил с нее своих потемневших глаз. Его зрачки в полумраке горницы мгновенно расширились, затапливая серую радужку тяжелым, сосредоточенным взором. Он слишком остро чувствовал ровное, спокойное тепло ее рук и то, как уверенно ее нежные пальцы затягивают холщовые повязки на его теле. Вся его суровая мужская выдержка, державшаяся во время ночного боя, сейчас плавилась под этим лекарским уходом, рождая внутри глухой, душный голод, который он упрямо гасил. Ольгерд замер, едва дыша, ловя каждое движение её пальцев.

Мирослава завязала последний узел на холсте и подняла взгляд, встречая его потемневший взор. Ее щеки мгновенно опалило горячей волной румянца, но она упрямо не отвела глаз, удерживая маску ледяного безразличия. Девушка поднялась со своего места, убирая миску, и произнесла сухо, строго по делу:

— Рана чистая, Ольгерд. Кость топор не задел, к полудню жар спадет, если не будешь метаться по пряслам. Товтивил сам управится со рвами, а тебе велено лежать смирно.

Ольгерд медленно поймал пальцами край ее шерстяного платка, удерживая ее в шаге от себя. На его губах не было прежней усмешки, а лицо оставалось бледным и строгим, но голос прозвучал веско и глубоко:

— Радим говорил, ты этой ночью у дверей с отцовским ножом стояла, Ярославна. Не сбежала, не спряталась под перила, когда ворота рухнули. Твоя стойкость в этом тереме стоила десяти моих воев.

Мирослава прерывисто, рвано выдохнула, чувствуя, как от его слов и близости его горячего тела сладостная слабость сковывает ноги. Однако она заставила себя высвободить платок из его огромной ладони и ответила сухо, пряча дрожь в голосе:

— Я защищала дом своего отца, литвин, а не твою выслугу. Без твоего меча стены рухнут, и Богуш вырежет челядь до последнего младенца. Так что побереги свои речи для воеводы в Новогрудке, а сейчас — спи. Земля сохнет, и дел у нас к полудню будет больше, чем перьев в крыле ворона.

Она круто развернулась и вышла в свои покои, скрываясь за тяжелой дубовой дверью.

Стебли зверобоя ложились в руки тяжелыми, жесткими пучками, и густой, пряный запах разогретых солнцем трав пьянил саму Мирославу, туманя разум и заставляя сердце биться реже. Этот аромат, наполненный смолистой горечью, медовой сладостью цветущего липового цвета и сухим духом полыни, кружил голову, вытесняя из мыслей душный хаос последних дней. Стоило пальцам сжать упругую зелень, как мелкие точки на листьях выделяли маслянистое вещество, окрашивая кожу в терпкий, багровый цвет.