Страница 26 из 55
Мирослава опустилась на колени прямо в сухую траву, безжалостно пачкая подол темного платья. Достав кованый косарь, она принялась споро, точными движениями срезать стебли, в точности повторяя все, чему учила ее старая Агафья. В этом знойном полуденном покое пущи девушке на мгновение показалось, что нет никакой войны, нет сожженных амбаров и чужого воина за стеной терема. Ей жизненно необходимо было вырваться из душной горницы, где каждый угол напоминал о близости раненого литвина, о его потемневшем взгляде и хриплом признании. Внутреннее смятение, которое она так отчаянно пыталась заглушить, требовало простого, привычного с детства труда. Она просто срезала цвет, укладывая его ровными рядами в лыковый короб, и чувствовала, как летнее тепло земли возвращает ей былую гордость и силу.
Сухой июльский зной неподвижным маревом повис над приграничной пущей, раскаляя бревенчатые прясла усадьбы. После страшного ночного штурма, оставившего на дединце паленые следы пожарища, в вотчине наконец воцарилось долгожданное, тяжелое затишье. Ворота оставались запертыми, но Ольгерд, уступив лекарскому настоянию, не выходил из терема, дав мужикам время засыпать защитные рвы и убрать обломки сгоревших повозных створов. Едва солнце докатилось до зенита и полностью высушило утреннюю влагу, Мирослава сразу поспешила на ближний выгон.
— Радим, бери сулицу да кликни Товтивила, пусть приглядит за опушкой, — негромко распорядилась девушка перед выходом. — Срок пришел зверобой брать. Если сейчас, в самый сухой полдень, цвет не срезать, солнце выжжет всю силу из листа.
Староста хмуро кивнул, поудобнее перехватывая древко оружия, и молча двинулся следом. Они вышли через малую калитку прясел на открытый луг, раскинувшийся между усадебным валом и угрюмой стеной векового бора. В пуще не шелестел ни один лист, а разогретая земля дышала густым травяным жаром. Июльская жатва трав была в самом разгаре, возвращая Мирославе душевное равновесие.
— Ярославна! — глухой, встревоженный голос Радима заставил ее вздрогнуть и выпустить из рук косарь.
Староста стоял у самой кромки межи, прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца. Со стороны Новогрудского тракта, взбивая копытами сухую серую пыль, к воротам усадьбы на полной скорости мчался одиночный всадник. На нем не было тяжелого доспеха панцирного слуги Богуша, но на сером походном плаще отчетливо поблескивал серебряный знак великокняжеского вестника.
Мирослава быстро поднялась, отряхивая ладони от сухих листьев. Сердце снова испуганно застучало у самого горла, предвещая конец короткого летнего затишья. Они с Радимом поспешили назад к калитке дединца, где у ворот уже собирались ратники Товтивила.
Всадник осадил взмыленного коня у самого крыльца терема. Ольгерд уже вышел навстречу, накинув плащ прямо на забинтованное плечо. Вестник, тяжело дыша, соскочил на землю, преклонил колено и протянул шляхтичу тяжелый пергаментный свиток, скрепленный сургучной печатью в виде родового знака вильнюсских старейшин.
— Из самого Вильно скакал без передышки, боярин, — хрипло выдохнул гонец. — Старейшины твоего рода требуют тебя на совет. В столице раскол, Ягайло-князь крушит старые вольности, паны собирают рать. Род зовет своего воина. Ехать надо немедленно.
Ольгерд молча принял свиток, и его зрачки мгновенно расширились, сделав серые глаза почти черными от суровой сосредоточенности. Он перевел тяжелый взгляд на стоявшую в шаге Мирославу. Под холстом его рубахи рвано поднялась грудная клетка, выдавая глухое мужское напряжение. Политическая петля Вильно затягивалась на его шее, обещая разрушить все, что он успел защитить в этой пуще.
Сборы Ольгерда были короткими и безмолвными. Общая горница терема, еще не остывшая от полуденного зноя, заполнилась густым, сухим запахом дегтя и седельного жира. На массивном дубовом столе, где еще утром Мирослава выводила чернилами расход зерна, теперь лежала его походная перевязь, тяжелая сабля в окованных медью ножнах и кожаные переметные сумы. Шляхтич уже застегнул на груди дорожный серый кафтан, скрывший повязки на раненом плече, а рукава его рубахи были закатаны до локтей, обнажая сильные, иссеченные старыми шрамами предплечья.
Мирослава вошла из каморы, держа в руках холщовый мешок с вяленым мясом, сухарями и головкой твердого овечьего сыра — дорожным припасом, который полагалось выдать хозяину перед дальним выездом. Ее лицо оставалось совершенно бледным, а движения были размеренными и точными. Каждая клетка её тела бунтовала, сердце глухо и часто стучало у самого горла, но девичья гордость выстроила между ними непробиваемую стену. Она слишком прочно помнила, что этот литвин — пришлый воин, за блага которого сейчас решает его собственный, могущественный род в стольном граде. Ольгерд уезжал в Вильно, к чужой, шляхетской жизни, где ей, нищей сироте, не было места.
Она подошла к столу и со стуком опустила мешок рядом с его портупеей, отвечая Ольгерду сухо, строго по делу:
— Здесь солонина, сухари ржаные и медовый узвар во фляге, пан Ольгерд. До Новогрудского тракта коням ходу два перегона, если Кревский лес обойдете сухими грядами. Товтивил сказал, что три воя пойдут с тобой до самой заставы, а Радим останется на дединце караулить прясла.
Ольгерд медленно отложил в сторону походный ремень и повернулся к ней. Расстояние между ними сократилось до полу-локтя. Шляхтич навис над ней всей своей тяжелой, пахнущей дорожной пылью фигурой, ломя все невидимые границы, которые она так отчаянно пыталась удержать. Его серые глаза опасно потемнели, застыв на ее лице тяжелым, немигающим взором, в котором читался голод мужчины, запертого перед разлукой с единственной женщиной, лишавшей его покоя. Под серым сукном его кафтана рвано, глубоко поднялась грудная клетка, выдавая суровое напряжение.
— Хозяйские припасы хороши, Ярославна, — негромко, с хриплой выдержкой произнес он, и его низкий голос заставил девушку судорожно перехватить воздух. — Да только я не за сыром в Вильно еду. Род требует ответа за пограничные земли, и на совете старейшин разговор будет тяжелым. Неужто так и проводишь меня ледяным словом, словно я Богуш, которого ты мечтаешь сжить с этой межи?