Сердце литвина

Мирослава почувствовала, как горячая волна румянца мгновенно опалила ей шею и щеки. Ее тело предательски отозвалось на его близость тягучим томлением, а от его горячего дыхания, коснувшегося виска, закружилась голова. Ей безумно хотелось вцепиться пальцами в его суконный кафтан, попросить остаться, сказать, что терем без его тяжелых шагов станет пустым и мертвым, но гордость удержала ее. Она упрямо вздернула подбородок и ответила ровно, пряча дрожь в голосе:

— Ты уезжаешь по зову своего рода, пан Ольгерд, и дела вильнюсских старейшин меня не касаются. Твой меч защищал эти прясла, и за это я исправно собрала тебе суму. Не путай долг соправителя с чем-то большим. Твоя грамота на столе остается, а мне к вечеру нужно проверить, сколько девки наткали холстов под стрехой.

Ольгерд резко, рвано втянул воздух сквозь сцепленные зубы. Его рука медленно поднялась, ладонь застыла в одном вершке от ее шеи, а пальцы едва заметно потянулись к серебряному ожерелью, словно он собирался сорвать его или, наоборот, притянуть девушку к себе, наплевав на все шляхетские приличия. Мирослава замерла, оцепенела под его потемневшим, голодным взглядом, не в силах шевельнуться.

Шляхтич так и не коснулся ее. Опустив руку, он резко перехватил походную суму со стола, застегнул пряжку портупеи и веско произнес:

— Холсты твои подождут, Мирослава. Вернусь — проверим вместе. Береги усадьбу.

Он круто развернулся, подхватил саблю и размашистыми шагами вышел из горницы в сени. Дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжелым стуком. Мирослава осталась стоять у стола в полной тишине, лихорадочно ловя ртом воздух, а во дворе уже раздался зычный топот копыт и крик Товтивила — Ольгерд уехал, оставив усадьбу Ярослава без своего меча.

Девушка обессиленно опустилась на лавку, глядя на пустое место, где только что лежала его сабля. Прошло три дня, превратившихся для нее в изнурительную, томительную вечность. Терем казался огромным, гулким и чужим, а за глухими дубовыми дверями ее девичьей горницы каждую ночь бушевал один и тот же душный хаос воспоминаний.

На исходе седьмого дня, когда июльский зной достиг своего пика, тишину дединца безжалостно разорвал пронзительный, испуганный крик старого Радима у главных ворот.

Мирослава рывком поднялась с места, бросаясь к окну общей горницы. Промасленный бычий пузырь мешал обзору, но, распахнув дубовую ставню, она оцепенела от неожиданности.

К воротам усадьбы, тяжело переваливаясь на ухабах лесной тропы, медленно подкатывала богатая шляхетская колымага из лакированного дуба, окованная по углам блестящей медью. Лошади в упряжи были чистокровными, сытыми, а вокруг кареты ехали шестеро вооруженных слуг в дорогих кафтанах с родовыми цветами вильнюсского дома Ольгерда. Колымага замерла посреди двора, медная дверца со скрипом отворилась, и на деревянную подножку ступила расшитая золотом туфелька.

Вслед за расшитой жемчугом туфелькой из бархатной глубины парадного рыдвана показалась и сама гостья, неторопливо выплывая на грязные доски дединца с той ленивой, привычной к поклонам грацией, которая сразу выдавала высокородную шляхтянку из стольного города.

Мирослава, замерев у распахнутого окна общей горницы, не сводила с нее пристального взгляда. На вид гостье было не более двадцати лет. Она была тонка, изящна лицом, но в ее больших темных глазах и капризно очерченных губах сквозила взбалмошная натура девицы, привыкшей, чтобы любая ее блажь исполнялась по первому требованию. Ее наряд казался верхом вызывающей роскоши для этой глухой пограничной усадьбы: тяжелое, шуршащее платье из дорогой привозной парчи цвета спелой вишни было расшито по воротнику золотой канителью, а на хрупких плечах, несмотря на июльский зной, покоилась легкая соболья накидка. На шее и запястьях гостьи при каждом движении сухо и высокомерно звякали тяжелые цепи из чистого литого золота.

Челядь усадьбы, испуганно прижавшись к стенам амбаров, крестилась, глядя на эту столичную паву. Воины Товтивила, оставшиеся на дединце, переглядывались в полном недоумении, но оружия не обнажали, зная родовые цвета дома Ольгерда на кафтанах конвоя.

Гостья брезгливо окинула взглядом обгоревшие после недавнего штурма прясла частокола, закопченные стены конюшен и, наконец, подняла взор на терем. Заметив Мирославу в окне, она на мгновение замерла. Ее тонкие брови высокомерно взлетели вверх, а на губах промелькнула холодная, оценивающая улыбка. Не оборачиваясь к своим слугам, она капризным движением руки приказала нести за собой ларец и размашистым, уверенным шагом направилась прямо к крыльцу терема.

Мирослава отступила от подоконника в глубь горницы. К ее щекам от такой неприкрытой наглости прилила горячая волна, но она заставила себя глубоко вздохнуть, возвращая лицу маску полного безразличия. Ее девичья гордость бунтовала: чужая женщина шла в ее дом с видом полноправной хозяйки.

Дубовая дверь из сеней отворилась без стука. Гостья переступила порог горницы, наполнив комнату густым, удушливым ароматом заморских мускусных притирок, который вмиг вытеснил привычный запах сушеного зверобоя и полыни. Она даже не взглянула на образа в красном углу. Обойдя стол, эта паненка бесцеремонно опустилась на широкую дубовую лавку у очага — на то самое место, где всегда сидел покойный шляхтич Ярослав, и где в июне отдыхал после обхода постов Ольгерд.

— Так вот каково оно, пограничное гнездо, ради которого Ольгерд ломает спину в этой глуши, — капризно и тягуче произнесла гостья, обводя пальцем в тяжелых перстнях бревенчатые стены. — В Вильно наши старейшины расписывали эту вотчину как истинную твердыню, а здесь все еще пахнет мужицким потом и гарью. Впрочем, для военного застенка сойдет.

Мирослава остановилась по другую сторону стола, упрямо выпрямив спину и завязав пальцы в складках подола. Ее голос, когда она заговорила, прозвучал ровно и сухо, строго по делу:

— Усадьба перенесла тяжелую осаду, паненка, и пан Ольгерд защищал эти стены своей кровью. Если вы прибыли с вестью от его рода — говорите коротко. У нас страда в самом разгаре, и тратить время на пустые речи мне некогда.

Гостья тонко и капризно рассмеялась, откидывая голову назад, отчего золотые цепи на ее шее согласно звякнули. Она посмотрела на Мирославу с торжествующим, немигающим прищуром.