Страница 28 из 55
— Вести? О нет, я приехала сюда не ради скучных княжьих писем, — высокомерно отозвалась она, поправляя соболью опушку плаща. — Я приехала осмотреть то, что будет принадлежать мне. Я — княжна Бирута, дочь гродненского пана. И Ольгерд, если ты еще не поняла, связан со мной нерушимыми узами крови и чести. Ты ведь совсем не знаешь его, сирота, верно?
Бирута лениво потянулась, забавляясь явным замешательством хозяйки, и продолжила, стремясь выказать свое неоспоримое преимущество:
— Мы росли вместе в Вильно, наши родители из года в год устраивали званые вечера в Нижнем замке, где собиралась вся старая гвардия Понеманья. О, я-то помню его еще безусым отроком, когда он только учился носить шляхетский кафтан и вечно искал моего взгляда на праздниках страды! Мне известны все его похождения юности, все его тайные побеги с побратимами в ночную пущу и то, как бережно он хранил мое первое вышитое кольцо. Мы сидели за одними столами у старейшин рода, пока ты здесь считала мужицкие снопы. Он — воин нашей крови. И его помыслы всегда принадлежали Вильно, а не этой забытой Богом пограничной меже.
Мирослава замерла, оцепенела под ее хвастливыми, уверенными словами. Сердце бурно, испуганно застучало у самого горла, а дыхание на миг перехватило. Рассказы Бируты о далеком, блестящем прошлом Ольгерда, об их совместном детстве, званых вечерах и шляхетских тайнах столицы ранили её гордость сильнее вражеского топора. Эта взбалмошная столичная паненка владела той частью его жизни, о которой Мирослава за глухими стенами лесного терема не могла даже помыслить.
Бирута медленно поднялась с лавки, и ее парчовый подол с сухим шелестом прошелся по половицам. Она подошла к Мирославе почти вплотную, на расстояние одной лишь ладони, так что их взгляды скрестились. Лицо гродненской панны исказилось торжествующей гримасой, а голос стал опасно тихим:
— Старейшины рода Ольгерда уже все решили на совете в Вильно. И обратного пути у него нет. Наш брак с Ольгердом укрепит повет, а эта усадьба станет моим законным приданым, когда он вернется из столицы с подтвержденными правами. Ты же здесь — лишь временная тень. Колымага моя у ворот ждет, и слуги уже знают, в какой монастырь в Полоцк тебе стоит отправиться, чтобы не путаться под ногами у новых хозяев Понеманья.
Мирослава упрямо подняла голову, встречая ее взор. Внутри нее все горело от оскорбленной гордости, но она заставила себя смолчать, убирая ладони со стола. На ее ресницах отчаянно вскипела слеза растерянности — слова Бируты о нерушимой воле рода камнем легли на ее душу, заставляя вспомнить их майский поцелуй на замковой галерее Новогрудка и усомниться во всем, что произошло между ними. Она ничего не ответила столичной гостье, лишь коротко кивнула и сухо вышла в камору, чтобы не выдать своего глубокого волнения.
Сумерки опустились на Кревскую пущу быстро, принеся с собой долгожданную прохладу. К вечернему ужину Мирослава вернулась в общую горницу, умыв лицо колодезной водой и вернув себе прежнюю ледяную выдержку.
Однако, едва она переступила порог, тело её оцепенело от новой, хлесткой обиды.
Вся её челядь и дворовые девки испуганно жались по углам у изразцовой печи. Старый староста Радим стоял перед столом, бледный и растерянный, упрямо сжимая в руках деревянное блюдо. А на самом почетном, хозяйском месте во главе дубового стола — там, где всю жизнь сидел покойный шляхтич Ярослав, — бесцеремонно восседала княжна Бирута. Ее вишневое парчовое платье тяжелыми складками укрывало скамью, а золотые перстни тускло поблескивали в колеблющемся свете лучины.
Виленская гостья уже вовсю распоряжалась в чужом тереме, капризно покрикивая на слуг:
— Похлебка остыла, старик! Живее неси говядину из ледника, да поживее, не то велю своим ратникам проучить твоих ленивых девок на дединце. И кубок мой наполни медом, да не этим мутным, мужицким, а чистым, из отцовских погребов Ольгерда!
Мирослава сделала шаг вперед из полумрака сеней, и половицы под ее туфлей глухо скрипнули. Бирута резко оборвала свою капризную речь и повернула голову. Их взгляды скрестились через всю горницу — ледяная, строгая гордость уроженки Пограничья против сытой, торжествующей спеси виленской княжны, занявшей её законное место. И уступать эту шляхетскую оборону без боя Мирослава не собиралась.