Сердце литвина

Глава 10

Вильно встретил Ольгерда глухим, удушливым зноем и разноголосым гулом, непривычным после сурового затишья Кревской пущи. Стольный город Великого княжества Литовского, раскинувшийся у слияния рек Вилии и Вильни, в этот июльский полдень казался огромным, бурлящим котлом.

Шляхтич въезжал по наезженному Новогрудскому тракту, миновав лишь бревенчатую заставу на окраине открытого столичного посада. Ольгерд хмуро, зорко оглядывал знакомые с детства кривые улочки, над которыми грозно довлела Замковая гора с ее деревянно-каменными башнями. Столица Понеманья была соткана из резких противоречий эпохи: суровые рвы и плахи Нижнего замка соседствовали здесь с богатыми подворьями немецких купцов, а тусклые купола православных церквей в Пятницком конце высились напротив вековых дубрав на холмах, где втайне от молодых княжьих законов еще теплились священные костры старых богов.

В воздухе висело тяжелое политическое напряжение. Кревская уния молодого князя Ягайло расколола шляхту повета на два непримиримых лагеря.

Знатная шляхта старой гвардии, к которой по праву крови принадлежал и род Ольгерда

,

глухо роптала, страшась потери дедовских вольностей и наплыва польских наместников. На площадях и у корчмы толпились вооруженные ратники, звенел кованый металл доспехов, а великокняжеские биричи то и дело выкрикивали новые указы, которые паны встречали хмурым, предвещающим бурю молчанием.

Для Ольгерда Вильно был родным гнездом, местом, где он родился и вырос в строгих традициях воинского сословия. Его отец, суровый пограничный староста, погиб в дозоре под Медниками, когда Ольгерд едва научился держать в руке отцовский меч. Старшие рода, владевшие обширными землями под Лидой и богатыми виленскими подворьями, воспитывали юношу жестко, готовя из него надежный щит для защиты родового золота и чести дома. Ольгерд не был изнеженным панычем, проводящим ночи на княжьих пирах: свое имя и право носить кавалерский пояс он выслужил годами изнурительной, кровавой службы в диких лесах, где за каждую пядь земли приходилось платить шрамами на собственном теле. В шляхетской среде повета его знали как человека прямого, опасного и непреклонного — воина, чье слово весило не меньше, чем удар его тяжелой сабли. Приграничную усадьбу Ярослава он получил от великого князя не по знатности или знакомству, а как честную выслугу за разгром татарского разъезда у Черного брода.

Миновав шумный торговый посад, Ольгерд направил коня к воротам Нижнего замка. Первым делом, по законам воинского устава, ему требовалось явиться не к старшим своего дома, а к самому высокому начальству в городе — к воеводе Виленскому, великокняжескому наместнику пану Витигайлу. Именно воевода скреплял своей печатью пограничные выслуги и проверял, надежно ли стоят заставы перед лицом новой угрозы.

Оставив вороного на попечение замковых отроков, Ольгерд размашистым шагом поднялся по каменным ступеням воеводских палат. На нем был простой, запыленный в дороге серый кафтан, кольчуга была скрыта походным плащом, но его каменно-спокойное лицо и уверенная, тяжелая осанка заставляли замковую стражу уважительно расступаться перед ним.

Пан Витигайло, грузный шляхтич со шрамом через всю щеку, сидел за массивным столом, заваленным пергаментными свитками и княжьими грамотами. Заметив вошедшего воина, воевода медленно поднял голову, и его взгляд потемнел от сурового узнавания.

— Вернулся из своей пущи, Ольгерд, — негромко, с глубокой выдержкой произнес наместник, откладывая гусиное перо. — Слышал я о наезде Богуша на твои прясла. Жив, как вижу, и застенок удержал. Да только вовремя ты в Вильно явился. Старшие твоего рода уже трижды запрашивали у меня твои пограничные грамоты.

Ольгерд остановился у самого стола, и пальцы его на ремне портупеи сжались до белизны суставов. Под холстом рубахи рвано поднялась грудная клетка, выдавая суровое мужское напряжение — он слишком ясно понимал, что разговор пойдет не о защите границ, а о той политической петле, которую род приготовил для него в столице.

Выйдя от воеводы Витигайла, Ольгерд направился вниз по крутому замковому склону, где у самой подошвы горы, среди кривых купеческих переулков, ютилась старинная каменная корчма пана Яна. Это место на шляхетском посаде издавна служило пристанищем для ветеранов Пограничья. Сюда не заглядывали изнеженные придворные панычи в краковских шелках, зато здесь всегда можно было встретить тех, кто годами дышал дымом приграничных застав и проливал кровь в глухих лесах.

Внутри корчмы царил густой, прохладный полумрак, пахнущий пролитым пивом, копченым окороком и старой конской кожей. За дальним дубовым столом, освещенным робким пламенем сальной свечи, Ольгерд сразу приметил своих боевых побратимов — Скирмунта и Нарбута. Это были суровые, тертые воины с заветренными лицами, чьи кольчуги и кафтаны повидали немало сеч с тевтонскими крестоносцами. Они сидели над тяжелыми оловянными кружками с крепким медом, вполголоса обсуждая столичные слухи.

Заметив вошедшего Ольгерда, побратимы разом замолчали, и их тяжелые взгляды застыли на его фигуре. Скирмунт, рослый воитель с седой прядью в бороде, медленно поднялся навстречу, и его широкая ладонь крепко, до хруста сжала предплечье Ольгерда.

— Живой, литвин, — глухо, с суровой мужской выдержкой произнес он, увлекая его за стол. — А в Вильно уже шептались, что Богуш со своими псами пустил твою усадьбу по ветру. Наливай, Ольгерд. Нам есть о чем толковать, пока княжьи биричи не перекрыли все дороги.

Ольгерд опустился на скамью, сбросив походный плащ на колени. Расстояние между мужчинами исчезло, уступая место той жесткой сословной близости, которая рождается только в совместных дозорах.

— Усадьбу я удержал, — ровно отозвался он, принимая тяжелую кружку. — Богуш разбился о мои прясла и бежал за Неман. Но воевода Витигайло говорит, что в Вильно затевается смута хуже татарского наезда. Что здесь творится, пока я стерегу Кревский лес?

Нарбут, доселе молча крутивший в пальцах кованый нож, вонзил острие глубоко в дубовые доски стола. Суставы его пальцев побелели от скрытого гнева, а серые глаза опасно потемнели: