Страница 30 из 55
— Смута, Ольгерд, это мягкое слово. Князь Ягайло в Кракове совсем окружил себя польскими советниками. Из Вильно вывозят родовое золото, чтобы платить за чужие костелы, а старую шляхту, тех, чьи отцы брали города за Гедымина, теперь теснят со всех постов. Молодые панычи, не видевшие ни одной стрелы, получают лучшие поветы, а нас, ветеранов Пограничья, задвигают в глухие застенки.
— И твой род, Ольгерд, сейчас в самой гуще этого пожара, — веско добавил Скирмунт, наклоняясь ближе через стол, так что багровый отсвет свечи озарил его шрамы. — Твои старшие рода пошли на сделку с гродненским паном. Они хотят объединить земли под Лидой, чтобы выставить три сотни всадников против новых великокняжеских указов. И платой за этот союз, как шепчут в Нижнем замке, должна стать твоя голова. Точнее — твоя женитьба на гродненской княжне Бируте. Если ты откажешься, старые паны твоего дома сами отберут у тебя пограничную выслугу через вильнюсский суд.
У Ольгерда резко, тяжело поднялась грудная клетка под серым кафтаном, выдавая то самое душное мужское напряжение, которое он упрямо сдерживал с самого въезда в город. Перед его взором вопреки всякому разуму вмиг вспыхнул гордый, бледный силуэт Мирославы в темно-синем платье, её строгий лекарский уход у очага и майский поцелуй в Новогрудке. Забыть эту девицу и отдать её усадьбу на растерзание Бируте он не мог, но и пойти открыто против воли всего своего могущественного дома означало потерять имя и честь воина во всем повете.
Ольгерд медленно поднял кружку, осушил ее до дна и с глухим стуком опустил на стол. В его лице не дрогнул ни один мускул, но голос прозвучал ледяным и страшным:
— Грамота воеводы на усадьбу Ярослава при мне, друзья. И выслугу свою я отдавать не намерен ни Богушу, ни гродненскому пану. Пусть старые паны зовут меня на свой совет. Я готов держать ответ перед родом.
В эту самую секунду тяжелая кованая дверь корчмы с грохотом распахнулась, впуская в полумрак знойный июльский воздух и двоих вооруженных отроков в ливреях с гербами дома Ольгерда.
Родовое подворье дома Ольгерда располагалось в самом сердце старого Вильно, неподалеку от Нижнего замка, и представляло собой прочную, обнесенную высоким дубовым частоколом усадьбу. Центром её высилась просторная двухэтажная каменица, сложенная из серого валуна и тесаного бревна, — символ богатства и древности рода, чьи предки проливали кровь еще за князя Гедымина.
Когда Ольгерд переступил порог просторной палаты на верхнем ярусе каменицы, его встретила душная, торжественная тишина. В комнате пахло дорогим воском привозных свечей, ладаном и старым сукном. За длинным столом из мореного дуба, поджав под себя полы тяжелых, подбитых куньим мехом кафтанов, сидели двое старших его рода — родные дядья его покойного отца, паны Гедигольд и Довмонт. Это были умудренные годами, суровые шляхтичи с седыми прядями в усах, чьи взгляды, устремленные на вошедшего племянника, оставались холодными и оценивающими. На Ольгерда они смотрели не как на родную кровь, а как на ценную фигуру в той опасной шляхетской игре, что велась сейчас на виленском дединце.
Ольгерд остановился на самой середине палаты, не снимая походного плаща, и его каменно-спокойное лицо не выдавало бушевавшего внутри напряжения. Он уважительно, но сдержанно склонил голову перед старшими, соблюдая шляхетский закон.
— Вы звали меня, паны, — ровно произнес Ольгерд, и его низкий голос сухо прозвучал под высокими сводами потолка. — Я явился со своих рубежей, как только получил весть от вестника.
Пан Гедигольд, старший сородич с глубокими морщинами у суровых глаз, медленно опустил свои узловатые ладони, усыпанные родовыми золотыми перстнями, на дубовые доски стола.
— Присаживайся, Ольгерд, — негромко, с тяжелой родовой выдержкой отозвался старик. — Время сейчас лихое, и для пустых речей у дома Гедиминовичей минут не осталось. Воевода Витигайло уже подтвердил нам, что ты удержал Кревские прясла и разбил Богуша. Это добрая выслуга перед короной, племянник. Но Вильно сейчас — как сухой порох, под который Ягайло-князь уже поднес польский факел. Старые вольности шляхты рушатся, и если наш дом не закрепит свои рубежи сильными союзами, великокняжеский двор сожрет наши земли под Лидой через новые суды.
Ольгерд промолчал, но пальцы его на кожаном ремне портупеи сжались до белизны суставов. В его мыслях вопреки воле снова вспыхнуло бледное лицо Мирославы, её строгий, сосредоточенный взгляд у изразцовой печи и обжигающий поцелуй в Новогрудке.
— Мы заключили уговор с гродненским паном, Ольгерд, — веско продолжил пан Довмонт, вступая в разговор и впиваясь в него зорким, немигающим взором. — Гродно готов выставить две сотни тяжелых всадников в повет, если мы выступим единым щитом против великокняжеских наместников. И скрепить этот шляхетский союз мы должны твоим венчанием. Княжна Бирута, дочь гродненского пана, станет твоей законной женой. Свадьба назначена на конец Хлебного Спаса, и старейшины Гродно уже дали свое согласие.
Под серым сукном кафтана Ольгерда глубоко, рвано поднялась грудная клетка, выдавая сдерживаемую ярость воина, но голос его остался ледяным и твердым:
— Моя выслуга за Кревским лесом получена за кровь, паны. И королевская грамота на усадьбу Ярослава выдана на мое имя. Род не может распоряжаться моей честью и моей постелью, словно я безродный отрок на запятках княжеской кареты. Наш дом велик, но жениться по приказу я не стану.
Пан Гедигольд медленно поднялся со своего места, и его тяжелый меховой кафтан с шелестом прошелся по скамье. Лицо старшего рода исказилось суровой, непреклонной гримасой, а голос прозвучал опасно тихо, разрезая тишину палаты:
— Забудь о своей гордости, Ольгерд, когда речь идет о выживании дома! Твоя грамота — ничто, если род лишит тебя поддержки. Гродненский пан требует этого брака, и Бирута уже уехала на Понеманье, чтобы осмотреть твое пограничное гнездо. Если ты посмеешь пойти против нашей воли и откажешься от венца — род проклянет тебя. Мы лишим тебя родового золота, отберем виленское подворье, а воевода Витигайло по нашему первому слову аннулирует твою пограничную выслугу через виленский суд, выставив тебя из усадьбы Ярослава как нищего наемника. Выбирай, племянник: шляхетский венец и сила рода, или позорное изгнание без единой пяди земли.