Сердце литвина

— Откуда это у тебя? — Ольгерд сделал шаг вперед, и в тесной каморке сразу стало нечем дышать. Он перевел взгляд с книги на бледное лицо Мирославы, и в его голосе промелькнула циничная усмешка. — И как ты, девка, умудряешься разбирать знаки? Кто тебя учил? Или просто картинки разглядываешь, пока челядь во дворе спины гнет?

Слово «девка» ударило Мирославу сильнее, чем ледяной утренний ветер. Внутри нее, пробивая страх, душной волной вскипела ярость. Она медленно поднялась с колен, до боли сжав пальцами тяжелую кожу переплета, и шагнула к Ольгерду вплотную, не побоявшись его огромного роста и тяжелого доспеха. В ее светлых глазах зажегся такой яростный, непримиримый огонь, что шляхтич невольно примолк.

— Не смей называть меня девкой, пришлый! — процедила она сквозь зубы, и голос ее звенел от подступающих слез обиды, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Мой отец, шляхтич Ярослав, происходил из славного и древнего рода, и его дочь знает цену закону и слову получше твоих наемников, умеющих лишь махать железом! Мой отец сам учил меня. И здесь нет колдовства, чтобы ты пятился, словно дикарь в темной пуще. Здесь лекарские заветы и суды великих князей, которые ты, судя по всему, в глаза не видел!

Ольгерд нахмурился, его серые глаза опасно сузились от такой дерзости — никто из подданных не смел говорить с ним в таком тоне. Он резко шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до ладони, и бесцеремонно опустил свою тяжелую, мозолистую руку прямо на верхнюю страницу раскрытой книги, едва не вырвав лист. Мирослава затаила дыхание, ожидая удара или того, что он силой отберет бесценный отцовский подарок. Она смотрела на него со всей ненавистью, на какую было способно ее израненное потерей сердце. Этот человек забрал у нее дом, землю, а теперь топтал память о ее отце.

— Попридержи язык, Ярославна, если хочешь дожить до весны в теплом тереме, а не в лесной землянке, — негромко, но с пугающей, ледяной угрозой произнес Ольгерд, наклоняясь к самому ее лицу. На мгновение он задержал взгляд на ее дрожащих от гнева губах, а затем медленно убрал руку с пергамента. — Законы мне без надобности, для этого есть великокняжеский суд в Новогрудке. Мне плевать, сколько коров твой отец отдал за эти листы. Но раз уж ты назвалась ученой...

Он выпрямился, окинув ее каморку презрительным взглядом, и жестко добавил:

— Помни: если хоть один мой воин занеможет или рана его в этой глуши загноится, ты лично будешь отвечать передо мной. Своей головой ответишь, шляхтянка. А книги свои спрячь, пока мои дружинники не пустили их на растопку печи.

Ольгерд круто развернулся и вышел из каморки, задев плечом дверной косяк.

Мирослава осталась стоять в полумраке, ее всю крупно трясло от пережитого унижения и бессильной ярости. Она прижала книгу к груди и зажмурилась, чувствуя, как по щеке все-таки покатилась одна горячая, горькая слеза. В этот миг она поняла две вещи: Ольгерд — безжалостный, опасный враг, и она будет ненавидеть его до своего последнего вздоха.

К вечеру мороз окреп еще сильнее, но небо прояснилось, и над верхушками столетних елей высыпали крупные, колючие звезды. По приказу Ольгерда посреди заснеженного двора дединца развели огромный костер. Сухие сосновые бревна трещали, выбрасывая в темное небо снопы оранжевых искр, а жар от пламени плавил глубокий снег вокруг кострища.

Мирослава вышла на крыльцо, плотнее кутаясь в теплый шерстяной платок. Обида и злость после утреннего разговора в каморке все еще жгли изнутри, заставляя сердце биться неровно. Возле костра, переминаясь с ноги на ногу и испуганно переглядываясь, собралась вся усадебная челядь: конюхи, кузнецы, дворовые девки и немногочисленные крестьяне из заснеженного подсечного застенка у пущи. Чуть поодаль, опершись на длинные боевые топоры, полукругом замерли дружинники Ольгерда. Их кольчуги тускло поблескивали в багровых отсветах пламени.

Сам Ольгерд стоял у самого огня. Тяжелый кафтан с волчьим мехом был расстегнут, а в руке он держал обнаженный меч. Длинное, прямое лезвие отражало сполохи костра, казалось, шляхтич держал в ладони полосу застывшего заката.

— Слушайте меня, люди усадьбы шляхтича Ярослава, — голос Ольгерда разнесся над притихшим двором, гулкий и тяжелый. — Ваш прежний хозяин пал в пуще, защищая эту землю от врагов. По воле великого князя отныне этот дединец, эти леса и эти свираны дарованы моему роду за верную выслугу в походах.

Люди молчали, опустив головы. Старый Радим сделал шаг вперед, его борода дрожала на морозе. Ольгерд воткнул острие меча глубоко в заиндевевший снег у ног старосты и положил ладонь на навершие рукояти.

— Я пришел сюда не как тать в ночи, чтобы грабить ваши амбары и угонять скот, — веско продолжил шляхтич, и его взгляд скользнул по лицам крестьян, а затем поднялся к крыльцу, где замерла Мирослава. — Я беру на себя обязанность щита. Мой меч защитит этот дединец от наездов лихих соседей и от стрел крестоносцев. Мои люди помогут вам починить обветшалые прясла и укрепить ворота. Но и от вас я требую верности и честного труда. Кто нарушит мое слово или тайно помыслит о предательстве — ответит перед судом шляхетской чести. Клянитесь на железе.

Старый Радим первым опустился на одно колено перед воткнутым в снег мечом, протянул заскорузлые руки к рукояти и глухо произнес слова старинной присяги верности новому господину. Вслед за ним к костру потянулись остальные мужчины усадьбы.

Наблюдая за этой сценой с высокого крыльца, Мирослава до боли сжала пальцы под платком. Каждый поклон ее людей этому пришельцу отзывался в ее душе глухой, жгучей яростью. Ольгерд говорил правильные, справедливые слова, обещал защиту и порядок, но для нее все это было лишь искусной ложью захватчика, который силой меча и великокняжеской грамоты забрал то, что принадлежало ее семье поколениями. Он стоял у костра, властный и уверенный в своей безнаказанности, и от этого зрелища ее ненависть только крепла. Ольгерд мог подчинить себе челядь, мог забрать амбары и землю, но Мирослава поклялась самой себе: она никогда не признает его господином и найдет способ вернуть свое родовое гнездо, чего бы ей это ни стоило.

Обряд присяги только подходил к концу, когда со стороны глухого лесного прясла раздался тревожный крик дозорного. Мирослава вскинула голову. Челядь у костра испуганно отшатнулась в тени, а дружинники Ольгерда, слаженно и без лишних слов, в один миг вскинули щиты, закрывая своего предводителя.