Страница 99 из 113
— Нет. Я злюсь. — Он поставил чашку. — Понимаешь, я смотрю на отца и вижу: он строит заводы, прокладывает телеграф, модернизирует армию. Он тащит эту страну в будущее, а она упирается, как старый буйвол. Я смотрю на Чжан Чжидуна — он открывает школы, воспитывает новых людей. А рядом с ними — сотни, тысячи таких, как этот помещик Ван. Или как Цзиншу.
— Цзиншу, твой брат от мачехи? — уточнила она и, заметив кивок, спросила, — он тоже против прогресса? Сын Ли Хунчжана?
— Он против всего, что не вписывается в картину мира его матери. Телеграф — это варварство. Заводы — это грязь. Армия — это для простолюдинов. Он будет сидеть в своём поместье, перебирать чётки и ждать, пока мир рухнет. А когда рухнет — скажет, что так и знал. — сказал А-Шу, явно вывалив на невесту нечто, что копилось в у него в сердце довольно долго. Чэнь Юэ долго молчала. Потом сказала:
— Ты не можешь заставить всех думать как твой отец или Чжан Чжидун. — он говорила держа его за руку.
— Я знаю. Но я не понимаю — почему? Почему, когда тебе дают инструмент, который может спасти страну, ты ломаешь его? Почему, когда тебе предлагают знание, ты отворачиваешься? Это же… — Он осёкся, подбирая слова. — Это как если бы крестьянин, у которого горит дом, отказался от ведра с водой, потому что ведро — иностранной работы.
— Люди боятся нового. Особенно когда новое приходит от чужаков, — он пожала плечами, пододвинув А-Шу тарелку с фруктами.
— Но телеграф — не чужой. Его строили китайские рабочие под руководством китайских инженеров. Сталь для столбов — с Тяньцзиньского арсенала. Провода — из Шанхая. Это наше. Наше — а они его рубят.
Она не ответила. Вместо этого она вновь взяла его руку и молча сжала. А-Шу смотрел на закат и думал о том, что где-то там, за холмами, прямо сейчас, может быть, рубят следующий столб. И о том, что завтра он снова будет тренировать роту, которая когда-нибудь встанет между этими людьми и теми, кто хочет уничтожить всё, что построил его отец.
— Спасибо, — сказал он, успокоившись, — Я рад, что ты меня понимаешь, — он говорил тихо, с искренней благодарностью.
— Не за что. Я тоже не понимаю, почему некоторым так сложно понять все то, о чем ты говорил, — ответила она. — Но я верю, что ты справишься.
Он повернулся к ней. В её глазах горел тот самый огонёк, который он помнил с детства, — упрямый, дерзкий, ничего не боящийся. Что же видимо, хоть он пока еще и не богат, но с невестой ему повезло. Он нашел ее. Или она нашла его?
Ведь вспоминая их историю знакомства, А-Шу не мог точно сказать, кто кого нашел.
* * *
За месяц до праздника середины осени А-Шу, как и обещал, собирался отправится в поместье Чэней. Он уже подготовил свой лучший халат, но главное — рядом с ним должны были быть двое. Ли Чжаоцин, дядя и наставник, и Цзинфан, который прибыл из Тяньцзиня специально по поручению отца и которого он прямо сейчас вышел встречать на кръльцо.
— Отец велел передать, — сказал Цзинфан, когда они встретились у ворот, — что сам он приехать не сможет, но я здесь как его представитель. Так что считай, что у тебя есть благословение наместника Чжили. Не подведи. — сказал он, на что А-Шу только кивнул. Он и не собирался подводить. — Ну и… — Цзинфан почесал затылок под длинной косой, — ещё кое-что случилось.
— И что же? — не понял А-Шу.
— Да вот, — вздохнул Цзинфан и в этот момент из повозки выпрыгнула Юэ — раскрасневшаяся, взлохмаченная, в дорожном халате, который явно надевала второпях.
— А вот и я! — выпалила она, оглядываясь по сторонам с видом полководца, только что взявшего крепость. — Встречай меня, земля предков!
А-Шу моргнул. Потом перевёл взгляд на Цзинфана.
— Ты её с собой привёз?
— Я пытался её отговорить, но ты же знаешь, это бесполезно.
— А госпожа Чжао? — всё ещё немного пришибленно спросил он.
— Я оставила маме записку, — ответила Юэ сама, не дав Цзинфану и рта раскрыть. — Написала, что поехала с братом в Аньхой. Что это родовое поместье, что за мной присмотрят и что со мной всё будет хорошо. — Она на мгновение замялась. — Ну, почти всё. Про свадьбу я не написала. И про тебя — тоже.
— То есть ты убежала из дома? — спросил А-Шу, пытаясь переварить свалившуюся на их голову сестренку, — да и вообще…что именно ты не написала про меня?
— Ну… — Юэ закатила глаза к небу, будто припоминая текст. — Я написала, что еду с Цзинфаном к дяде Чжаоцину, чтобы поклониться могилам предков. — Она сказала это с таким невинным видом, что Цзинфан поперхнулся.
А-Шу скептически хмыкнул. Вряд ли госпожа Чжао, знающая свою дочь как облупленную, поверит в такую наглую ложь. Меньше всего сыновней почтительности можно было ждать именно от Юэ — девочки, которая и раньше не то чтобы соблюдала «Четыре добродетели и три послушания».
— Думаешь, она поверила? — спросил он, скрестив руки на груди.
— Не знаю, — честно ответила Юэ. — Но я старалась, чтобы почерк был серьёзным. И про тебя — ни слова. Мама думает, ты остался в Тяньцзине. — ответила она с невинным выражением лица, на что А-Шу переглянулся с Цзинфаном.
— То есть ты сказала ей не всю правду, — уточнил он.
— Я сказала ей достаточно правды, чтобы она не волновалась. — Юэ сложила руки перед собой. — Это не ложь. Это дипломатия.
— Дипломатия, — повторил А-Шу, саркастично кивнув.
— Папа говорит, что хороший политик никогда не врёт, но и не говорит всего. Я учусь.
Ли Чжаоцин, стоявший рядом, тихо рассмеялся и покачал головой.
— Вся в отца. Определённо в отца.
— Вся в мать. Та тоже умеет добиваться своего. — возразил уставший с дороги, но наслаждающийся представлением Цзинфан
— Я не в мать! — возмутилась Юэ. — Я в папу. Папа тоже всегда говорит, что если чего-то хочешь — надо действовать.
— Папа говорит это о политике, а не о побеге из дома, — заметил Цзинфан.
— Какая разница? Принцип тот же.
— Ага, а про то, чтобы ночью пробраться на постоялый двор и спрятаться в сундуке с бельём, он тоже говорил? — Цзинфан явно издевался над мелкой сестрёнкой, а вот А-Шу всё никак не мог взять в толк, как у госпожи Чжао родилось… ЭТО!
— Она пробралась тайком?
— Представь себе. — Цзинфан покачал головой. — Мы нашли её только в дороге, когда услышали из повозки её постанывания после того, как её встряхнуло на ухабе. Я чуть не поседел. Открываю занавеску — а там она, сидит в сундуке с бельём, трёт ушибленный локоть и говорит: «Ну вот, теперь я точно с вами». — Юэ, услышав это, ничуть не смутилась.