Страница 1 из 113
Глава 1: Рождённый в грозу
Утро 3 сентября 1857 года началось с духоты. По традиционному китайскому календарю это был пятнадцатый день седьмого месяца — день полнолуния, праздник Духов, когда предки возвращаются в мир живых. В этот день поминали усопших, жгли бумажные деньги и молились за упокой. И в этот же день, в год Огненной Змеи, в седьмой год правления императора Сяньфэна, в усадьбе Ли Хунчжана никто не спал — роженица кричала уже вторые сутки.
Госпожа Чжоу, первая жена Ли Хунчжана, была молодой — ей не было и тридцати пяти. В дом Ли Хунчжана она вошла несколько лет назад, когда он уже начал подниматься по службе. Она была из уважаемой семьи, но не богатой. Тихая, почти незаметная, она держалась скромно, не лезла в разговоры, не просила лишнего — и за это её уважали, но не замечали.
Сейчас она лежала на влажных простынях, сжимая зубами кожаный ремень — так велела повитуха. Тело её сотрясали судороги, но она почти не кричала. Только сжимала зубы и молилась — Будде, предкам, духам, которые в этот день, по преданию, бродили по земле.
— Давите! — крикнула повитуха. — Ещё раз, госпожа. Ещё!
Комната погрузилась в темноту — облака закрыли последний свет. А потом грянул гром. Удар был такой силы, что задребезжали оконные стёкла. Молния разрезала небо, осветив комнату белым, неживым светом. И в этот свет, в этот грохот, под аккомпанемент ливня, обрушившегося на крышу, — родился мальчик.
— Сын! — закричала повитуха, подхватывая младенца. — Сын!
Чжоу потеряла сознание от усталости, так что не могла слышать того, что не было детского крика. Ребёнок не плакал. Повитуха перевернула его, шлёпнула по тощему заду — ни звука. Шлёпнула ещё раз — тишина. Она уже хотела опустить руки, когда мальчик открыл глаза. Чёрные, огромные, неподвижные, они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним женщину, а куда-то сквозь — туда, где будущее уже ждало своего часа. И тогда он закричал. Громко, требовательно, как будто приказывал этому миру: «Я здесь. Считайтесь со мной».
За окном сверкнула ещё одна молния. Дождь полил стеной.
* * *
Когда она пришла в себя, в комнате уже горели свечи. Повитуха уложила ребёнка в люльку, служанки меняли мокрые простыни. В дверях стоял Ли Хунчжан. Он молча подошёл к люльке, заглянул внутрь. Мальчик не спал. Он лежал с открытыми глазами — чёрными, огромными, неподвижными. Они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним фигуру отца, а куда-то сквозь. В них не было младенческой пустоты. Было что-то другое — внимательное, взрослое, почти пугающее.
Ли Хунчжан замер. Он видел много глаз за свою жизнь — глаза врагов, глаза союзников, глаза умирающих и глаза победителей. Но таких он не видел никогда. Этот взгляд смотрел из глубины, из какого-то места, куда он не мог проникнуть. Мальчик моргнул один раз. Потом закрыл глаза и уснул. Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, что это было, но запомнил. На всю жизнь.
Он стоял над люлькой и смотрел на сына. Трое до этого — все умерли во младенчестве. Первый прожил всего два месяца, второй — сорок дней, третий — и вовсе не дожил до имянаречения. Он перестал считать, сколько раз хоронил своих детей. Он перестал надеяться. А теперь этот лежал перед ним — живой, тёплый, с глазами, которые видели что-то, чего не видел он.
— Как назовём? — спросил он, не оборачиваясь.
— Вы — отец, вам решать, — тихо ответила Чжоу.
Он помолчал, глядя на ребёнка. В голове проносились имена, которые он обдумывал ещё до рождения. Традиционные, почтительные, благочестивые. Но ни одно не подходило. Ни одно не вмещало того, что он чувствовал сейчас. Он протянул руку, коснулся пальцем щеки ребёнка. Мальчик чуть повернул голову, всё ещё спящий.
— Жунцзы, — сказал он наконец. — «Вмещающий». Пусть вместит в себя судьбу, которая ему уготована.
Жена, глядя на мужа, видела его глаза. Впервые за долгое время в них не было усталости. Только надежда. И страх — скрытый, но глубокий. Она перевела взгляд на люльку. На сына. На его сжатые кулачки.
— Жунцзы, — повторила она тихо, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.
Ли Хунчжан вышел из комнаты. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед ним всё ещё стоял тот взгляд. Чёрные глаза, которые смотрели сквозь него. Он не знал, что это значит. Но он знал, что никогда не забудет.
* * *
На третью ночь после рождения Ли Хунчжан сидел в кабинете, разбирая бумаги. В доме было тихо — только дождь за окном. В дверь постучали. Вошёл слуга.
— Господин, у ворот — монах. Просит ночлега. Говорит, идёт из далёких мест.
Ли Хунчжан поморщился. Странствующие монахи были обычным делом, но сейчас ему было не до гостей. Однако отказать было неудобно — ночлег в такую погоду был делом милосердия.
— Пусть войдёт. Дайте ему еду и место в пристройке.
Монах вошёл не через кухню — через парадный вход. Старый, с седой бородой, в потёртом халате. Он не стал кланяться, не попросил еды. Он прошёл прямо в ту комнату, где в люльке спал младенец, и остановился, глядя на него. Ли Хунчжан замер, не понимая, что происходит.
— Мальчик, — сказал монах. — Твой четвёртый сын.
— Откуда ты знаешь? — Ли Хунчжан нахмурился.
— Я многое знаю. — Монах повернулся к нему. — Его судьба — необычная. Он не умрёт, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Если запишешь его имя в семейные хроники — он умрёт. Если оставишь при себе — умрёт. Спрячь его. Отправь в деревню. Пусть растёт среди простых людей. Через семь лет — он вернётся к тебе, — заявил монах, поклонился и вышел, оставив Ли Хунчжана переваривать свалившееся на его голову откровение. Ли Хунчжан застыл в оцепенении, пытаясь осмыслить услышанное. Он хотел догнать странного гостя, расспросить подробнее, но, выйдя в коридор, обнаружил, что тот уже исчез. Слуги потом говорили, что монах покинул усадьбу почти сразу же, но никто не видел, как он ушёл — он словно растворился в ночи. В ту ночь Ли Хунчжан просидел в кабинете до утра, так и не сомкнув глаз.
На следующий день приехал старый друг семьи — отставной чиновник, который жил в соседнем уезде и славился своим знанием «И цзина», Книги перемен, по которой можно было вычислить судьбу человека. Ли Хунчжан пригласил его на обед, но не для беседы — он хотел проверить то самое откровение.
— У меня родился сын, — сказал он, разливая чай. — Четвёртый.
— Я слышал, — ответил друг. — Поздравляю.
— Он странный. Повитуха сказала, что мальчик не плакал при рождении. А потом закричал так, что у нее чуть не лопнули перепонки в ушах, — сообщил он, на что старый друг усмехнулся: