Страница 2 из 113
— Ты хочешь, чтобы я на него посмотрел?
— Хочу, — кивнул Ли и, допив чай, они вдвоем прошли в детскую. Друг долго смотрел на младенца — изучал лицо, тело, даже родинки. Потом достал из рукава дощечку с гексаграммами и начал подсчет.
— Ты проводишь меня до ворот? — спросил он, спрятав дощечку и не говоря ничего.
— Идём, — Ли Хунчжан, хоть и не подал виду, вновь чувствовал беспокойство. Что же он насчитал такого, что не хочет говорить в доме?
Увы, но догадка оказалась верной. У ворот, когда слуги отошли, его друг сказал:
— У этого мальчика — необычная судьба. Он не умрёт во младенчестве, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Спрячь его. На семь лет. Если он пробудет в этом доме, если его запишут в семейные хроники — он умрёт.
— Почему? — Ли Хунчжан был в смятении. Почему семь? Почему не три, не пять, не девять? Почему оба они назвали цифру семь?
— Не знаю. Гексаграммы говорят, что его судьба не здесь. Она где-то в другом месте. И если ты попытаешься её удержать — ты её сломаешь. — сказав это, друг поклонился, сел в экипаж и уехал, оставив Ли Хунчжана стоять у ворот и переваривать услышанное.
Он не верил в пророчества. Но два человека, два разных метода — даосский монах и учёный-конфуцианец, знаток «И цзина» — сказали одно и то же. Он мог бы списать это на совпадение. Но он видел глаза мальчика, когда навестил его после рождения. Чёрные, огромные, смотревшие прямо на него. Взгляд, который он не мог забыть.
Вздохнув и приняв решение, он вошёл в дом и заметил ожидающую его жену.
— Что сказал господин Чжоу? — мать ребенка была обеспокоена. Слишком много непонятного творилась вокруг ее сына.
— Он сказал, что мы должны спрятать его. Иначе он умрет, — сказал он без эмоций, но нервно перебирая нефритовые четки, краем глаза заметив, как Чжоу побледнела, — не смотри на меня так. Я не верю в пророчества. Но я верю в то, что два человека не могут ошибаться одинаково. Если они правы — мы его потеряем. Если они ошибаются — мы ничего не теряем, — он помолчал. Посмотрел на небо. На жену. И сказал не терпящим возражением голосом.
— Когда он достаточно окрепнет, ты попрощаешься с ним.
* * *
В ту ночь Ли Хунчжан снова не спал. Он сидел у окна, глядя на дождь, и думал о том, что происходит в стране.
Тайпинское восстание полыхало уже седьмой год. Четыре года назад они взяли Нанкин и объявили его своей «Небесной столицей». Миллионы людей погибли, целые провинции превратились в пустоши. Империя Цин шаталась, как старый дом под порывами ветра. Его собственный отец умер в начале года, и он, Ли Хунчжан, должен был соблюдать траур, когда стране нужны были его руки.
Он смотрел на дорогу, по которой завтра увезут его сына, и думал: «Я прячу тебя не только от пророчеств. Я прячу тебя от этого мира, который сошёл с ума. Если тайпины узнают, что у меня есть сын, они будут искать тебя, чтобы уничтожить, как уничтожают всё, что связано с империей. Если свои чиновники узнают, они будут использовать тебя в интригах. Ты должен быть в тени — не только для того, чтобы выжить, но и для того, чтобы однажды, когда всё утихнет, ты мог выйти и стать тем, кем должен стать».
Вздохнув, Ли Хунчжан бросил взгляд на бумагу, исписанную убористым каллиграфическим почерком. Письмо от Цзэн Гофаня. Старый друг, наставник, человек, которого Ли Хунчжан уважал больше всех, писал из Хунани, где собирал новую армию для борьбы с тайпинами.
«Дорогой Ли, — писал Цзэн. — Война затягивается. Тайпины сильны, но они не бессмертны. Нам нужны новые люди, новые идеи, новая дисциплина. Я слышал, что ты в трауре, но страна не может ждать. Когда будешь готов — приезжай. У нас есть работа»
.
Ли Хунчжан перечитал письмо трижды. Цзэн Гофань был его учителем, его наставником, его совестью в политике. Если он звал — значит, дело было серьёзным. Война не кончится завтра, не кончится и через год. Империя истекала кровью, и каждый, кто мог держать оружие, должен был встать в строй.
Он вспомнил, как в прошлом году, когда он ещё пытался воевать с тайпинами, его отряд разбежался после первого же столкновения. Солдаты побросали оружие и бежали, оставив его одного перед врагом. Тогда он понял: его армия — это не армия. Это толпа, готовая разбежаться при первом же выстреле.
«Я должен был быть сильнее, — думал он. — Я должен был создать настоящую армию. Тогда мне не пришлось бы прятать сына».
Он отложил письмо и посмотрел в окно. За ним простирались поля, которые скоро могли стать полем битвы. Тайпины подходили всё ближе. Ходили слухи, что они уже взяли несколько городов в соседних провинциях. В усадьбе становилось тревожно — слуги шептались, женщины бледнели.
«Я не поеду сейчас, — решил он. — Сначала я должен убедиться, что мой сын в безопасности. Что он вырастет. Что он станет сильным. А потом — я построю армию. Настоящую. Такую, которая не разбежится при первом выстреле».
* * *
Через три месяца обоз с младенцем покинул усадьбу. Кормилица, найденная в соседней деревне, держала ребёнка на руках. С ней был старый слуга, который должен был передать мальчика крестьянам, живущим в горах.
Ли Хунчжан стоял у ворот и смотрел, как телега скрывается за поворотом. Мо плакала, но он не обернулся.
«Через семь лет, — подумал он. — Если он выживет, я верну его».
В том же году началось новое наступление тайпинов. Уже весной 1858 года, когда тайпины подошли к Хэфэю, Ли Хунчжан приказал собираться. Две повозки, несколько вьючных лошадей, небольшая охрана — всё, что осталось от его ополчения. Жена с детьми, Мо и несколько слуг — все должны были ехать.
Жена вышла на крыльцо с узелком в руках, готовая к дороге. Она не плакала — она уже выплакала все слёзы, когда увозили сына.
— Мы едем, — сказал Ли Хунчжан. — Садись в повозку.
— А ты?
— Я догоню.
Она села в повозку к жене и детям. Ли Хунчжан обернулся на дом, на сад, на старый абрикос, под которым он играл ребёнком. Потом вскочил на коня и махнул рукой:
— Поехали.
Обоз тронулся. Дом медленно исчезал за поворотом. Дорога была длинной и опасной. Везде — беженцы, брошенные дома, сожжённые поля. В Наньчане их встретил старший брат. Жену и слуг он оставил у брата, а сам уехал в Хунань, к Цзэн Гофаню.
Тот собирал новую армию для борьбы с тайпинами. Перед отъездом Ли Хунчжан написал письмо старому слуге, который увёз мальчика: