Страница 95 из 113
А-Шу опустил глаза. В камине потрескивали дрова. Цзинфан, сидевший рядом, молчал — он понимал, что сейчас не время для шуток.
— Я поговорю с её отцом, — сказал наконец А-Шу. — Когда вернусь в Аньхой.
— Вот и правильно. — Ли Хунчжан кивнул и сменил тон на привычный, ироничный. — А теперь, раз уж вы начали этот разговор, я дам вам пару советов. Бесплатно. — Он откинулся на спинку скамьи и поудобнее перехватил трость. — Во-первых, есть старый даосский трактат. Называется «Искусство внутренних покоев». Вы оба — люди учёные. Должны были читать, — начал отец, а Цзинфан поперхнулся чаем. А-Шу, который действительно читал этот трактат — точнее, его память из прошлой жизни содержала обрывки знаний о даосских практиках, — с интересом поднял брови. — Там сказано, — продолжал Ли Хунчжан невозмутимо, — что мужчина не должен торопиться. Секрет долголетия — в удержании. Понимаете?
— Отец… — начал Цзинфан, явно смущённый от подобного откровения.
— Молчи. Тебе уже за тридцать, а ты покраснел как девица. Или думаешь я не знаю о той актриске, к которой ты бегаешь? — спросил отец с лисьим прищуром, а вот Жунцзы заинтересованно приподнял бровь. А брат раскрывается с неожиданной стороны!
— Мне нет тридцати, — слабо возразил Цзинфан, но про актриску возражать не стал, стойко игнорируя взгляды А-Шу.
— Тем более. Слушай дальше. — Ли Хунчжан перевёл взгляд на А-Шу, явно считая его более подходящим слушателем. — Второе. Есть старая врачебная мудрость, которую я выучил ещё в Хуайской армии. Холодную пищу не ешь после захода солнца. Желудок — как печь: ночью он остывает, и если бросить туда лёд, огонь погаснет. Горячий суп вечером — и проживёшь на десять лет дольше.
— Холодная пища? — переспросил А-Шу.
— Именно. — Ли Хунчжан удовлетворённо кивнул. — Я в походах всегда приказывал кипятить воду, даже если солдаты ворчали. Хочешь, чтобы кишки не гнили — не лей в себя холодное.
Цзинфан, который всё ещё не оправился от первого совета, попытался вернуть разговор в более приличное русло:
— А что насчёт режима? Вы, отец, встаёте затемно…
— Встаю. И вам советую. — Ли Хунчжан поднял палец. — Час сна до полуночи стоит двух часов после. Это не я придумал, это «Трактат Жёлтого императора о внутреннем». Когда солнце садится, ци замирает. Когда восходит — пробуждается. Живи по солнцу — и тело не подведёт.
— А если дела не позволяют ложиться рано? — спросил А-Шу.
— Тогда заведи толкового помощника. — Ли Хунчжан усмехнулся. — Или наложницу. Как я, — сказал он с неким самодовольством, на что Мо тихо кашлянула, и в этом кашле послышался смех.
— Третье, — продолжал Ли Хунчжан, разгорячившись. — Если чувствуешь гнев — не держи в себе. Но и не выплёскивай на жену. Гнев застаивается в печени, как ил в реке. Пройдись быстрым шагом. Пока пот не выступит. Я, когда злюсь на князя Чуня, хожу по кабинету взад-вперёд. Пол уже протёр.
Цзинфан не выдержал и рассмеялся. А-Шу улыбнулся, представив отца, марширующего по кабинету.
— А печаль? — спросил он.
— Печаль — в лёгкие. Тоска — в селезёнку. Страх — в почки. — Ли Хунчжан загнул три пальца. — Это, опять же, из «Жёлтого императора». Хочешь быть здоров — не давай эмоциям застаиваться. Двигайся. Дыши. И не держи в себе. — Он помолчал и добавил уже тише, почти без насмешки: — Знаешь. Когда твоя мать умерла, я очень долго сидел и смотрел в стену. Но потом, собрался, встал и пошёл. Потому что иначе — лёгкие, — сказал он, хлопнув себя по груди, А-Шу опустил глаза. Цзинфан молчал. Даже Цзинмай, кажется, перестал дышать во сне.
— И последнее, — сказал Ли Хунчжан, снова становясь прежним — сухим, ироничным, — женщина — это не поле боя. Здесь не надо воевать. Здесь надо быть внимательным. Если ты внимателен, она ответит тем же. Если ты терпелив, она будет ждать тебя с войны. Если ты дурак — она найдёт другого. И будет права, — сказав это, он поднялся, опираясь на трость.
— И да, Цзинфан. Никаких налоговых реформ в постели. Я проверял. Не работает, — заявил он, на что Мо, ожидавшая супруга в дверном проеме, наконец, не выдержав, тихо рассмеялась, прикрывая рот рукавом. Ли Хунчжан взял её под руку и исчез за аркой.
В комнате повисла пауза. Цзинмай всё ещё спал на траве. Цзинфан медленно поставил чашку на столик.
— Мне кажется, что он только что над нами издевался, — пробормотал он.
— Конечно, издевался, — ответил А-Шу. — Но в каждом его издевательстве содержится зерно истины. Так было всегда. Ты что, не привык?
— Я то привык. Просто… — Цзинфан покачал головой. — Ладно, холодный суп и прогулки от гнева — это я ещё могу принять. Но даосские практики от отца? В шестьдесят лет? Он бы еще про Цзинь Пин Мэй вспомнил!
— Ты сам сказал: ему шестьдесят, а он краснеет, когда Мо рядом. Ты думал, это само собой происходит? А, герой-любовник? — Цзинфан открыл рот, закрыл и снова открыл.
— Я не хочу об этом думать.
— Ну да, конечно. — А-Шу откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — У тебя своих приключений хватает.
— Я молодой и холостой мужчина. Имею право, — Цзинфан фыркнул и потёр лицо ладонями. Цзинмай заворочался во сне и что-то пробормотал — кажется, «лошади». Братья переглянулись. — Но знаешь, что самое обидное? — сказал Цзинфан, подавшись вперед. — Он прав. Во всём. Я проверял: холодная пища на ночь — и правда тяжело спится. Прогулки от гнева тоже помогают. Я вчера, после банкета, прошёлся вокруг пруда три раза, и действительно полегчало. А про женщину, которая не поле боя… — он вздохнул. — Я, наверное, потому и не женат до сих пор, что отношусь к этому как к кампании.
— Вот видишь. — А-Шу пожал плечами. — Старый лис опять оказался умнее нас.
— Он всегда оказывается умнее нас. Это бесит.
— Это восхищает.
— Хрен редьки не слаще.
Они замолчали. Солнце поднималось над садом, и тени от абрикоса становились короче. Где-то в доме зазвенела посуда — слуги накрывали завтрак для тех немногих гостей, что остались до полудня.
— Ты знаешь, — сказал вдруг Цзинфан, — из всех его советов самый важный был не про практики.
— А про что?
— Про твою мать. Про то, как он сидел и смотрел в стену. А потом встал и пошёл, — сказал он, на что А-Шу кивнул. Он тоже это запомнил.
— Он редко говорит о ней, — сказал он, вновь перебирая четки, — наверное, ему до сих пор тяжело.
— Папа говорил, что когда была жива Чжоу, отец и не думал брать наложниц, — почему-то вспомнил Цзинфан, на что А-Шу ничего не ответил. Все было и так понятно.