Страница 93 из 113
Глава 22: Советы мудреца
Утро после юбилея выдалось тихим. А-Шу собирался уезжать, ведь рота ждала его в Аньхое Он уже складывал вещи, когда в дверь тихо постучали. На пороге стояла Юэ — заспанная, в домашнем халате, но с тем же любопытным блеском в глазах, что и вчера.
— Ты не забыл? — спросила она шёпотом. — Подарок?
— Не забыл. — А-Шу, усмехаясь про себя от предвкушающего вида сестры, достал из дорожного мешка небольшой свёрток, перевязанный шёлковым шнурком. — Держи. Пока твоя мать не хватилась.
Юэ развязала шнурок, подняла крышку и замерла. Внутри, на тёмном бархате, лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном — цветком османтуса, вырезанным из белого нефрита.
— Какой красивый… — прошептала она. — Это правда мне?
— Правда. От старшего брата. — сказал он, спрятав руки в широкие рукова халата. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — тёплые, какие бывают, когда получаешь то, чего не ждал.
— Спасибо. Я буду носить.
— Только так, чтобы мать не видела, — предостерёг А-Шу. — Она вряд ли обрадуется подарку от меня.
— Не увидит, — пообещала Юэ, пряча шкатулку в рукав. — Я спрячу. Это будет моя тайна.
Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась.
— Жаль, что ты уезжаешь. Я бы хотела, чтобы ты остался подольше. — сказав это, она улыбнулась — быстро, но тепло — и исчезла за дверью. Только лёгкий запах османтуса остался в воздухе, словно напоминание о том, что в этой семье, где все что-то делили и чего-то боялись, был один человек, который ничего не делил и никого не боялся
* * *
Идя по резиденции губернатора, А-Шу отмечал про себя изменения, произошедшие в доме. Гости разъехались ещё затемно, слуги убирали зал, и резиденция в Тяньцзине медленно возвращалась к обычной жизни. За окнами дома кружил редкий снег, укрывая белым мёрзлую землю и голые ветви старого абрикоса. В каминах потрескивали дрова, и тепло от них разливалось по комнатам, смешиваясь с запахом остывшего чая.
Но его, А-Шу, ждали доверившиеся ему люди. Он не мог задерживатся на долго. Вот только перед отъездом он хотел повидать братьев и отца. Тех, кто захочет его видеть, разумеется.
Он знал, что после вчерашнего вечера Цзиншу с госпожой Чжао остановились в отдельном доме, который Ли Хунчжан купил для своей законной семьи в Тяньцзине. Там жили его жена, законный наследник, дочь и прислуга. Там царили порядок и холодный этикет. А здесь, в резиденции наместника, оставались те, кого госпожа Чжао не считала ровней: Мо, Цзинмай и те из братьев, кого приютил хозяин дома. Так уж вышло, что резиденция наместника Чжили стала для них общим убежищем.
Мо вела хозяйство — тихо, незаметно, но уверенно, — а Ли Хунчжан, приезжая из Пекина, предпочитал оставаться здесь, а не в доме, где его ждала законная супруга. Госпожа Чжао знала об этом, скрипела зубами, но сделать ничего не могла — наместник имел право жить там, где считал нужным. Так и повелось: две семьи, два дома, и лишь на официальных приёмах они собирались вместе, создавая видимость единства. Он нашёл их в малой гостиной. Цзинфан сидел в кресле у окна с книгой, но не читал — смотрел на падающий снег. Цзинмай, забравшись с ногами на низкую скамью у камина, рисовал что-то на клочке бумаги и первым заметил А-Шу.
— Второй брат! — крикнул он и вскочил. Цзиншу стоял у окна. Он был уже в дорожном халате, и в коридоре маячили слуги с вещами.
— Вы уезжаете? — спросил А-Шу.
— Да. Дела в Пекине не ждут. — Цзиншу отвечал ровно, без тепла, но и без открытой враждебности. Так говорят с дальним родственником, с которым не о чем спорить, но и не о чем говорить.
— Жаль. Я надеялся, мы успеем поговорить.
— О чём?
— О чём угодно. Ты мой брат.
Цзиншу чуть сузил глаза. Может быть их общение в последние дни и дали трещину в его обороне, но утро всё исправило. Он снова был сыном своей матери — законным наследником, который не мог позволить себе слабость.
— Мой долг быть почтительным к старшим, — сказал он холодно. — Я выслушал вас вчера. Я принял к сведению вашу точку зрения. Но не просите от меня большего.
— Я не прошу. Я предлагаю, — спокойно ответил Ли Жунцзы.
— Я не принимаю предложений. — Цзиншу помолчал. — Вы — сын моего отца. Я признаю это. Но вы — не мой брат. У меня один брат, — он кивнул на Цзинфана, — и тот приёмный. Вы же — чужой. И останетесь чужим, — сказал он настолько сухим тоном, что даже обычно сдержанный Цзинфан хотел что-то сказать, но А-Шу остановил его жестом.
— Я понял, — сказал он, а Цзиншу поклонился — сухо, церемонно, — развернулся и ушёл. Слуги потянулись за ним. Почти сразу у входа в комнату прошла и госпожа Чжао — она ждала сына в коридоре и, бросив на А-Шу короткий, ничего не выражающий взгляд, удалилась, не сказав ни слова. И лишь сестренка Юэ, идущая за матерью, улыбнувшись, помахала рукой, этим сгладив все дурное впечатление от ее семьи.
Через минуту в гостиной снова стало тихо. Только снег шуршал за окном, наметая сугроб у корней старого абрикоса. Цзинмай, который всё это время стоял, вцепившись в рукав А-Шу, тихо спросил:
— Почему он так говорит? Ты же хороший!
— Он не виноват, — ответил А-Шу, с печальной улыбкой. — Его так воспитали.
— Но ты же его брат. Такой же, как я, — ребенок был возмущён только тем, что Цзиншу не считает братом Жунцзы. Он, к счастью или нет, пока не осознал, что тоже касалось и его.
— Не такой же. Он — законный наследник. Я — скрытый от посторонних сын, которого представили только вчера. Между нами пропасть, которую он не хочет переходить. Это его право, — слазал А-Шу, усаживаясь на кресле, поближе к огню.
— Но это неправильно, — упрямо сказал Цзинмай.
— Мир не всегда правильный. — А-Шу потрепал его по волосам. — Привыкай.
Цзинфан, сидевший на другом кресле, вздохнул.
— Я надеялся, что все не так запущено. И что личное общение что-то изменит.
— Оно и изменило, — сказал А-Шу, достав из кармана нефритовые четки, подаренные когда-то отцом на двадцатилетие. — Теперь я знаю точно: с этим братом отношений не будет. Это тоже полезно. Знаешь, перед кем лучше не поворачиваться спиной, — сказал он, по одной перебирая нефритовые бусины.
— Ты не злишься?