Страница 9 из 113
Глава 3: Прощайте, горы!
А-Шу ждал. Месяц. Второй. Третий.
Время в Саньцзявани текло медленно, как горная смола. Дни сменяли друг друга, почти не отличаясь один от другого: утро — работа, день — охота или поле, вечер — костёр и разговоры взрослых. А-Шу сидел на своём камне у ворот и смотрел на восток.
Он знал, что отец должен прийти. Письмо было твёрдым, без тени сомнения. Но шли недели, и никто не появлялся на тропе. А-Шу не расстраивался. Он просто ждал. Ждать он умел.
Лето сменилось осенью. Леса на склонах пожелтели, потом облетели. Первый снег выпал в ноябре, и тропа, ведущая в долину, стала непроходимой. А-Шу смотрел на заснеженный перевал и понимал: теперь уже точно не придут до весны.
— Ничего, — сказал ему приёмный отец, заметив, куда он смотрит. — Весной дорога откроется, — он хлопнул мальчика по плечу и ушел в дом. А-Шу же, чуть помедлив, встал со своего камня, бросил взгляд на белые горы и тоже вошёл в дом. Он не позволял себе верить, что отец не придёт. Он просто знал, что он придёт. Обязательно.
* * *
Зима в горах была долгой и тяжёлой. Снег лежал до марта. Дом Лао Хуана стоял на склоне, и ветер выл в щелях между брёвнами, забираясь под крышу. Внутри было темно и тесно — окна затягивались льдом, и единственным источником света была масляная лампа, которую зажигали только по вечерам.
А-Шу спал в углу, на циновке, под толстым одеялом из овечьей шерсти. По ночам он слышал, как за стеной похрапывают дети, как потрескивает огонь в печи, как ветер шуршит соломой на крыше. Он вставал затемно, когда на улице было ещё темно, и помогал по дому: носил воду из проруби, колол дрова, чистил снег у порога.
По вечерам, когда все остальные уже ложились спать, приёмный отец усаживал его у печи и учил читать. Старый крестьянин выводил иероглифы углём на деревянной доске, показывал, как они пишутся, объяснял их значение. А-Шу смотрел на доску и чувствовал странное, холодное узнавание. Он уже знал эти знаки. Он не помнил, откуда они взялись, но они были там — в его голове, как старые камни на дороге. Он знал их имена, их смысл, их порядок. Но он не показывал этого.
Он повторял за приёмным отцом, делая вид, что запоминает впервые. Он выводил иероглифы своей рукой — медленно, неуверенно, как будто учился. На самом деле он мог бы написать их быстрее и лучше, но он сдерживал себя. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Это знание было чужим, неправильным, опасным. Он боялся, что если кто-то узнает, его сочтут бесноватым или колдуном.
— Неплохо, — говорил приёмный отец, глядя на его работу. — Для первого раза.
— Спасибо, — отвечал А-Шу, опуская глаза.
Но внутри он чувствовал, как разливается холод. Он знал, что это не «первый раз». Он знал эти иероглифы так же, как знал своё имя. Но он не мог сказать этого. Он не мог объяснить, откуда они взялись. Они просто были — как звёзды на небе, которые он никогда не видел, но знал их названия.
Днём он помогал по хозяйству: чинил забор, кормил коз, ходил в лес за хворостом. Он привык к холоду, к тому, что ноги мёрзнут в промокших обмотках, а руки покрываются трещинами от ледяной воды. Он не жаловался. Он просто делал то, что нужно.
Иногда, в ясные морозные ночи, он выходил из дома и смотрел на звёзды. Они были такими же, как и в его снах: яркими, холодными, далёкими. Он думал о том, что где-то там, за горами, есть другой мир, и он ждёт его. И что его отец, которого он никогда не видел, однажды придёт за ним.
Он верил в это. Он должен был верить!
* * *
Весна пришла неожиданно. В один из дней снег начал таять так быстро, что ручьи вышли из берегов. А-Шу стоял у своего камня, глядя на дорогу. Там, внизу, на перевале, показалась фигура. Одна. Он напрягся. Но это был не отец.
Человек шёл пешком. Он нёс на плече небольшой мешок, походная одежда его была простой, без украшений, но выглядела дороже того, что носили в деревне. Он уверенно шагал, как будто знал дорогу.
Он подошёл к деревне, спросил дом Лао Хуана и, когда ему показали, постучал в дверь.
А-Шу стоял на пороге и смотрел на него. Человек был молод — лет двадцати пяти, не больше. В его лице было что-то, что заставило А-Шу замереть на мгновение. Мальчику казалось, что он как будто знал этого человека, хотя и видел его впервые.
— Ты — А-Шу? — спросил он, глядя на мальчика.
— Да.
— Я — Ли Чжаоцин. Твой дядя. Младший брат твоего отца.
А-Шу смотрел на него и не знал, что сказать. У него был дядя. У него была семья, о которой он ничего не знал.
— Я приехал за тобой, — сказал Ли Чжаоцин. — Отец ждёт тебя в Нанкине.
Он протянул руку. А-Шу взял её и почувствовал, как ладонь дяди была тёплой и сухой, как у человека, который привык работать.
Тем вечером в доме Лао Хуана было тихо. Слишком тихо. Даже Дагань, обычно громогласный, сидел в углу и молчал.
Приёмная мать всё время что-то делала — перебирала вещи, зашивала, снова перебирала, — но А-Шу видел, что она просто не знает, куда деть руки. Она не смотрела на него. Боялась заплакать. Ли Чжаоцин сидел в стороне, не вмешиваясь. Он не лез в чужие прощания. Только тихо сказал А-Шу: «Я буду ждать у ворот. Не торопись».
Он вышел, и А-Шу остался один с приёмной семьёй.
Приёмная мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Она плакала, не скрывая слёз.
— Ты наш мальчик, — сказала она, прижимая его к груди. — Ты всегда будешь нашим мальчиком.
— Я буду, — сказал он тихо. — Я буду помнить.
Приёмный отец подошёл, пожал руку — коротко, крепко, как мужчина мужчине.
— Будь осторожен, — сказал он. — И не забывай, что ты сильный. Ты всегда был сильным.
Дагань стоял в стороне, скрестив руки. Он не ухмылялся. Он смотрел на А-Шу, и в его глазах было что-то, чего А-Шу никогда не видел раньше. Уважение.
— Ты хорошо дерёшься, — сказал Дагань. — Для такого мелкого.
— Спасибо, — ответил А-Шу.
Дагань кивнул и больше ничего не сказал. А-Шу обвёл взглядом двор, дом, людей, которые стояли вокруг. Саньцзявань. Его дом. Его убежище. Его клетка.
— Прощайте, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. После чего склонил голову перед приёмными родителями, выразив этим свою благодарность за кров и за еду. Его никто не учил этому, но почему-то ему показалось, что так будет правильно.
Выпрямившись, он повернулся и пошёл к воротам. Ли Чжаоцин ждал его, а рядом, привязанные к дереву, стояли две лошади. Дядя привёл их с собой, оставив у входа в деревню.
— Ты умеешь ездить верхом? — спросил он.
— Я умею ездить на осле, — ответил А-Шу, на что Ли Чжаоцин усмехнулся.
— Осел — это не лошадь. Но я покажу тебе.