Страница 88 из 113
Глава 21: Время великих надежд
На третий день после приезда А-Шу столкнулся с Цзиншу лицом к лицу в саду резиденции — если это можно было назвать садом. Февральский ветер гонял по дорожкам сухие листья, деревья стояли голые, а пруд у восточной стены подёрнулся тонким льдом. Цзиншу сидел на каменной скамье у воды, закутавшись в тёплый плащ, с книгой в руке.
На семейном ужине А-Шу видел его мельком, через стол, и тогда он показался ему просто бледным юношей с материнскими глазами. Теперь, при дневном свете, он разглядел брата как следует. Цзиншу был высок — почти одного роста с А-Шу, — но худ до аскетизма: казалось, что под дорожным халатом не тело, а каркас из костей и сухих жил. Черты лица у него были тонкие, точёные — отцовские скулы, отцовский разрез глаз, — но всё это словно выцвело и заострилось. Не было в нём той грубоватой силы, которая чувствовалась в А-Шу и которую Ли Хунчжан носил в себе до старости. Вместо неё — холодная, почти болезненная утончённость. Аристократ, выросший в библиотеке, а не на плацу. Он походил на отца, но иначе: так похож на оригинал карандашный набросок, сделанный нетвердой рукой, — линии те же, а тени не хватает.
Заметив старшего брата, Цзиншу не убежал и не сделал вид, что не видит. Он закрыл книгу и поднялся. Поклонился — сухо, официально, как того требовал этикет. А-Шу ответил тем же.
— Я не помешал?
— Нет. — Цзиншу помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. — Я читал стихи. Точнее, перечитывал свои. Сверял с чужими.
— Можно? — А-Шу кивнул на книгу, а Цзиншу на мгновение замялся — было видно, что ему не хочется показывать написанное, но отказать старшему брату было бы невежливо. Он протянул тонкую тетрадь в серой обложке. А-Шу перелистал несколько страниц. Потом ещё несколько и поднял глаза. — Это твои?
— Мои, — ответил Цзиншу с тем особым напряжением в голосе, которое бывает у человека, ожидающего оценки и боящегося её одновременно.
— Хорошие, — сказал А-Шу, возвращая тетрадь. — Особенно вот это. — Он прочитал по памяти: —
«Ветер приносит запах старого чая
Гость у ворот, но хозяин медлит встать.
Не потому, что не рад,
Просто осень слишком тиха, чтобы говорить».
Цзиншу моргнул. Он явно не ожидал, что старший брат, военный, командир роты, запомнит его стихи с одного прочтения.
— Ты разбираешься в поэзии? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор послышалось что-то, кроме сухости. То ли удивление, то ли осторожный интерес.
— Не очень. Но я умею читать. И это действительно хорошие стихи. Настоящие. Не просто «цветы цветут, луна сияет». У тебя есть свой голос.
— Свой голос… — Цзиншу опустил глаза. — Мой наставник говорит, что я слишком мрачен.
— Наставники всегда говорят, что ученики слишком что-то. Слишком умны, слишком мрачны, слишком много спрашивают. Это их работа. — пожал плечами А-Шу, на что Цзиншу чуть заметно усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка была короткой, почти неловкой, но она была. А-Шу понял, что первый лёд треснул. — Я не знал, что ты пишешь стихи.
— Это… не для чужих глаз.
— Тогда спасибо, что показал. — вполне искренне поблагодарил он брата, на что Цзиншу поднял голову и посмотрел на А-Шу долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было враждебности — скорее, попытка понять.
— Ты не такой, как я ожидал, — сказал он наконец.
— А каким ты меня ожидал?
— Не знаю. — Цзиншу отвёл глаза. — Мать много говорила о тебе. Я думал, ты будешь… — Он осёкся, подбирая слово. — Другим.
А-Шу не стал спрашивать, что именно говорила госпожа Чжао. Он и так знал. Враг. Угроза. Сын от первой жены, который хочет занять место законного наследника. Вместо этого он сказал:
— Я тоже ожидал другого. Думал, ты будешь холоден со мной. Как твоя мать.
— Мать есть мать. Я — это я. — Цзиншу помолчал, глядя на лёд, подёрнувший пруд. — Она желает мне добра. Но её добро иногда тяжелее вражды.
А-Шу не нашёлся с ответом. Он смотрел на этого бледного юношу, который писал хорошие стихи и носил на плечах груз, которого не выбирал. Законный наследник великого человека — что может быть тяжелее? И он вдруг понял: Цзиншу не враг. Он просто другой. Выросший под крылом матери, которая внушила ему, что все вокруг — соперники. Но достаточно умный, чтобы начать сомневаться в её словах.
— Я не претендую на твоё место, — сказал А-Шу тихо. — У меня свой путь.
— Знаю. — Цзиншу кивнул. — Отец говорил.
— И ты ему веришь?
— Я хочу верить.
Они замолчали. Ветер шевелил голые ветви старого абрикоса над замёрзшим прудом. Где-то в доме слуги готовили завтрашний банкет, но здесь, у воды, было тихо.
— Послушай, — сказал вдруг А-Шу, — ты не знаешь, где Юэ? Я приготовил ей подарок, но не могу найти её второй день.
— Юэ? — Цзиншу поднял бровь. — Ты имеешь в виду Цзиншу?
— Да. Сестру. Мы зовём её Юэ, чтобы не путать с тобой. Я привёз ей кое-что из Аньхоя. Резную шкатулку с османтусом — у нас в поместье старый мастер режет по дереву, я попросил его сделать. Но она как сквозь землю провалилась.
Цзиншу помолчал. На его лице мелькнуло странное выражение — не раздражение, скорее, удивление.
— Она в восточном крыле, с матерью. Госпожа Чжао не очень хорошо себя чувствует с дороги, и Юэ читает ей вслух. — Он помолчал и словно не веря услышанному, вновь спросил. — Ты привёз ей подарок?
— А что тут такого?
— Ничего. — Цзиншу отвёл глаза. — Просто… я не ожидал, что ты помнишь о ней. Ведь насколько я знаю, вы никогда не встречались.
— Она моя сестра. — А-Шу пожал плечами. — Даже если я ее ни разу не видел, кровь не вода. Кстати, сколько ей? Одиннадцать?
— Сейчас ей двенадцать. Она выросла. И она… — Цзиншу запнулся. — Она будет рада подарку. Правда. Она мало кого видит, кроме матери и слуг. Ну и меня, конечно. Так что приезд братьев для неё — событие.
— Тогда я найду её завтра, до банкета. — А-Шу помолчал. — Спасибо.
— Не за что.
Цзиншу поклонился — на этот раз чуть теплее, чем в начале, — и пошёл к дому, кутаясь в плащ. А-Шу остался у пруда, глядя на тонкий лёд, и думал о том, что этот разговор был похож на первый шаг по замёрзшей воде. Но шаг был сделан. И лёд выдержал.
* * *
Главный банкет начался на следующий день в полдень, когда зимнее солнце едва пробивалось сквозь низкие облака.