Страница 81 из 113
— Я хочу понимать. Ты говоришь о войне так, будто она неизбежна. Если она неизбежна, я должна знать, с кем мы будем воевать и почему, — сказала она тоном, не терпящим отказа, а Ли посмотрел на неё новым взглядом. Она сидела напротив, положив подбородок на сплетённые пальцы, и смотрела на него с тем самым выражением, которое он помнил с детства: серьёзным, требовательным, ничего не пропускающим. «Хочу все знать!» — так назывался этот взгляд.
— Хорошо, — сказал он. — Слушай. — Он взял лист бумаги и начал чертить. Не карту — схему. — Французы здесь, в Тонкине. Англичане — в Бирме и на Янцзы. Русские — на севере. Японцы — на востоке, и они строят броненосцы быстрее, чем мы строим заводы. Китай в центре, и каждый из этих хищников хочет откусить свой кусок. Это называется «раздел мира», — сказал он. — Европейские державы делят земли, как ты делишь пирог за ужином. Только вместо пирога — целые страны.
— А мы? Мы тоже пирог?
— Мы — самый большой пирог, разве что, кроме Африки. Поэтому они все здесь. — Он говорил, а Чэнь Юэ долго смотрела на схему. Потом подняла глаза.
— Ты поэтому тренируешь роту?
— Одна из причин. — кивнул А-Шу.
— А другие?
— Другие… они … сложнее.
— Я не боюсь сложного, — заявила она, на что А-Шу помолчал. Он не привык говорить о том, что думает. Но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно.
— Поднебесная стара, — сказал он с горечью. — Она трещит по швам. Когда мой отец, императрица и другие старшие умрут — а это случится рано или поздно, — те, кто придёт после, либо продолжат их дело, либо всё развалят. Я хочу быть среди тех, кто продолжит. Для этого мне нужны люди, оружие и знания. Всё остальное — частности.
— И поэтому ты учишь языки? Чтобы знать, о чём говорят враги?
— Враги, союзники, торговцы. Все говорят на разных языках. Если ты понимаешь их речь, ты понимаешь их мысли.
Она кивнула и снова посмотрела на схему.
— Тогда научи меня ещё. Я хочу понимать их мысли.
— Зачем тебе?
— Чтобы понимать твои.
Он не нашёлся с ответом. Она улыбнулась — чуть насмешливо, но тепло — и придвинула к себе учебник.
С тех пор они занимались вместе каждый раз, когда она приезжала. Английский, французский, история. Он рассказывал ей о странах, которые никогда не видел, о войнах, которые шли давно или закончились недавно, о мире, который лежал за пределами Аньхоя. Она слушала, запоминала, задавала вопросы — и постепенно её вопросы становились всё более острыми.
— Если французы так сильны, почему мы не попросим помощи у англичан?
— Потому что англичане тоже хотят откусить свой кусок. Они не помогут нам против французов — они используют нас, чтобы ослабить французов, а потом ударят сами.
— Значит, у нас нет друзей?
— У держав нет друзей. У них есть только интересы. — память неожиданно (впрочем, как всегда) выдала подходящее утверждение.
— А у тебя?
— Что у меня? — он посмотрел на нее, не очень понимая вопрос.
— У тебя есть друзья? Или только интересы? — вопрос хоть и был задан в привычной, насмешливой манере, но Ли почему-то показалось, что для Чэнь Юэ он гораздо важнее, чем она показать.
— У меня есть брат, — сказал он, задумавшись. — Есть дядя. Есть мои парни. И есть ты.
— Я — друг? — все те же любопытные глаза, все та же улыбка на аккуратных губах цвета лепестков розы… Почему-то прямо сейчас А-Шу начал терять самообладание над собой.
— Ты — больше, чем друг. — Сказал он это прежде, чем успел подумать. Она опустила глаза, но он видел, как уголки её губ дрогнули в улыбке.
— Тогда я буду учиться дальше, — сказала она так, словно победила в каком-то споре. — Если я — больше, чем друг, я точно должна понимать, о чём ты думаешь.
— Ты и так понимаешь. — А-Шу вновь взял себя в руки и с интересом посмотрел на ее лицо.
— Не всё. Но я учусь, — сказала она с хитрой улыбкой юной лисицы, а Ли Жунцзы от чего-то поймал себя на мысли, что слишком хорошо чувствует, как бьётся его сердце.
* * *
Несмотря на все заботы — роту, тренировки, учения с Гатлингом, — А-Шу не забывал о главном. Впереди были провинциальные экзамены.
Он с переменной интенсивностью готовился к ним уже пятый год. С тех пор, как получил степень сюцая в 1875-м, он знал: это только первый шаг. Провинциальный экзамен был сложнее, длиннее и требовал не просто знания канона, а умения толковать его глубоко и нестандартно. Это уже была не зубрежка, а глубокое понимание конфуцианства. Цзинфан, когда-то сам прошедший через это, безжалостно гонял брата по всем темам.
— Ты стал лучше, — говорил он, прочитав очередное сочинение. — Но всё ещё слишком логичен. Экзаменаторы не любят логику. Они любят, когда ты цитируешь древних и делаешь вид, что сам ничего не придумал.
— Я не умею делать вид. — раздражённо ответил он брату. Цзинфан уже однажды попытался сдать и планировал вторую попытку, параллельно натаскивая его самого. Специально для этого их отец даже отпустил Цзинфана со службы, чтобы не мешать подготовке.
— Научись. Экзамен — это театр. Ты играешь роль почтительного ученика, который ничего не утверждает, а лишь повторяет мудрость предков. Если ты скажешь: «Я думаю так-то», тебя завалят. Если скажешь: «Мэн-цзы учил, что…», тебя похвалят. Даже если Мэн-цзы такого никогда не говорил.
— Лицемерие.
— Нет. Это искусство маскировки собственных мыслей, — поправил его брат и хлопнул того по плечу.
И А-Шу, скрипя зубами, учился. Днём — рота, стрельбы, тактика. Вечером — конфуцианский канон, сочинения, толкования. Он спал по четыре часа в сутки и почти перестал выезжать за ворота поместья. Даже Чэнь Юэ, приезжая, заставала его либо на плацу, либо над книгами.
— Ты себя загонишь, — сказала она однажды, принеся с кухни чайный сервиз с жасминовым чаем.
— Экзамен через два года. Я должен быть готов. — сонный, уставший А-Шу смотрел на нее, стараясь не показывать того, насколько устал.
— Ты будешь готов. Ты всегда готов. Но если ты не будешь спать, ты свалишься раньше, чем дойдёшь до Нанкина.
— Я сплю. — вяло ответил А-Шу.
— Четыре часа — это не сон. Это передышка. — безапелляционно заявила она, поставив перед ним пиалу с ароматным чаем.
А-Шу хотел возразить, но она посмотрела на него тем самым взглядом, который не терпел возражений (и когда она успела его выработать?), и он промолчал.