Страница 70 из 113
— Уши есть даже у стен Запретного города, — заметил А-Шу. — Что уж говорить о Тяньцзине.
Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты напомнил мне, зачем я тебя посылаю в разъезды. Чтобы ты не сидел на месте и не набирался дурных привычек. Завтра — в Аньхой. И без опозданий.
— Слушаюсь.
— А ты, — он повернулся к Цзинфану, — займись французскими тарифами. И чтобы к моему возвращению доклад лежал на столе.
— Будет сделано.
Ли Хунчжан допил чай и поднялся.
— И запомните: если я узнаю, что вы обсуждаете мою личную жизнь с посторонними…
— Мы не обсуждаем, — хором сказали братья, которым немного надоела головомойка от любимого родителя и дяди.
— Верю. Потому что если бы обсуждали, я бы уже знал. — Он направился к двери, но на пороге задержался. — И да, Цзинфан. Ты был прав. Она действительно спокойная. Надеюсь, ты найдёшь такую же, когда придёт время.
— Я… — начал Цзинфан.
— Молчи. Это был не вопрос, а пожелание. — сказал он, после чего дверь закрылась. Братья остались одни.
— Ну что, — сказал Цзинфан после долгой паузы. — Кажется, нас только что поставили на место.
— Не нас. Тебя. Меня он похвалил.
— Когда?
— Когда сказал, что я напомнил ему, зачем он меня посылает в разъезды. Это почти комплимент.
— «Почти комплимент» от нашего отца — это высшая форма одобрения, — чего больше было в голосе брата, сарказма или жалости, А-Шу не понял.
— Я знаю. Поэтому я доволен.
Цзинфан вздохнул и потёр переносицу.
— Вот так всегда. Ты доволен, а меня отчитали. И за что? За то, что я поделился семейной новостью с родным братом.
— Ты поделился ею с видом самодовольного сплетника.
— Это был не вид. Это была радость от того, что у нас будет ещё один брат. Или сестра, — с некой внутренней гордостью заявил брат, на что А-Шу усмехнулся.
— Не забудь напомнить об этом отцу. То-то он обрадуется…
— Нет уж. Я лучше промолчу. И пойду работать над французскими тарифами.
— А я — собираться в дорогу.
— Ага. Целее будем, — подвёл итог консилиуму старший брат и они одновременно поднялись со своих мест. Вот только у двери Цзинфан задержался.
— Знаешь, а ведь он прав.
— В чём?
— Он действительно почти нас не порол, — заметил Цзинфен с глубокомысленным выражением лица, на что А-Шу рассмеялся и хлопнул брата по плечу.
* * *
Так и продолжалась жизнь А-Шу — в разъездах, в тренировках, в бесконечной череде поручений. Он давно перестал считать дни, проведённые в дороге. Тряска повозок, запах конского пота, холодный рис на постоялых дворах — всё это стало привычным, как когда-то были привычны книги и учебные бои с дядей.
Отец гонял его нещадно. Каждые две-три недели приходило новое письмо с распоряжениями: проверить арсенал в Хэфэе, встретиться с купцами в Янчжоу, сопроводить груз винтовок до Тяньцзиня, осмотреть укрепления в Дагу. Иногда поручения были настолько мелкими, что А-Шу казалось — отец просто не хочет, чтобы он сидел без дела.
Ли Чжаоцин, узнав об очередном вызове, только хмыкнул:
— Он тебя проверяет. Не на выносливость — на послушание.
— Я не собака, чтобы проверять на послушание.
— Ты — его сын. Этого достаточно.
А-Шу не спорил. Он знал: дядя прав. И он продолжал ездить.
* * *
Так прошёл почти год. 1878-й уже перевалил за середину, когда всё изменилось.
Это случилось на тренировке, в самый обычный день.
Стояла ранняя осень. Солнце ещё грело, но ветер уже приносил с севера запах близких холодов. Отряд отрабатывал рассыпание в цепь — стандартное упражнение, которое А-Шу выучил у Лао Чжана. Парни двигались чётко, но медленно, и в этом была проблема.
А-Шу стоял на краю плаца и смотрел. Две шеренги, двадцать пять человек, движение по команде. Всё правильно, всё по уставу. Но что-то было не так. Он чувствовал это нутром — то самое чувство, которое приходило из его второй памяти и никогда не обманывало.
Он попытался понять, что именно его беспокоит. Линейный строй — основа основ. Солдаты выстраиваются в линию, стреляют залпом, наступают или отступают по команде. Так учили в Хуайской армии. Так воевали везде. Это работало — в открытом поле, против такого же линейного строя.
Но что, если бой будет не в открытом поле? Что, если в лесу? В горах? В деревне, где улицы узкие и кривые? Что, если ночью? Там строй не удержишь. Там солдаты теряют друг друга из виду, команды не слышны, и вся эта красивая линия рассыпается в толпу испуганных одиночек.
Он уже видел это. Не здесь — там, в прошлой жизни. Он видел, как люди в странной форме, с короткими винтовками, двигаются не линиями, а малыми группами. Тройками. Четвёрками. Они рассыпаются, прикрывают друг друга, исчезают и появляются там, где их не ждут. Один подавляет огнём, второй продвигается, третий прикрывает с фланга. Они не ждут команды — они знают, что делать. Каждый понимает манёвр без слов.
А-Шу замер. Он стоял посреди плаца, глядя перед собой невидящим взглядом, а в голове у него раскрывалась целая система. Не разрозненные приёмы — стройная, логичная, смертельно эффективная тактика. Он не знал, откуда она взялась. Не помнил, чтобы читал о ней в книгах. Но она была там — в его памяти, как старая карта, которую вдруг нашли в забытом ящике.
— Командир? — голос Дашу вывел его из оцепенения.
А-Шу моргнул. Парни стояли и ждали, переглядываясь. Они никогда не видели своего командира таким — застывшим, отсутствующим, с лицом человека, который смотрит куда-то далеко за горизонт.
— Отдых, — сказал он. — Дашу, Сяошу, Лю — ко мне. Остальным — пока свободны. — Он присел на корточки и начал чертить схему прямо на земле. Палка в его руке двигалась быстро, уверенно — как будто он делал это сотни раз.
— Смотрите, — сказал он. — То, чему мы учились до сих пор, — это линейный бой. Две шеренги, залп, наступление. Это работает на открытом месте. Но мы не всегда будем воевать на открытом месте. — Он начертил квадрат. — Представьте: деревня. Узкие улицы, дома, заборы. Там строй не развернуть. Или лес. Или горы. Или ночной бой. Там каждый из вас должен быть не просто частью линии, а самостоятельной единицей.