Страница 7 из 113
В горах жили сурово. Летом — работать в поле, зимой — сидеть в доме. Еды было в обрез, но не голодали. Мужчины ходили на охоту, женщины ткали и собирали травы. Дети помогали с шести лет.
А-Шу помогал с пяти. Он оказался ловким и быстрым — бегал по склонам быстрее старших, лазал по скалам, как обезьяна. Его стали брать с собой на охоту — сначала как дозорного. Он видел то, чего не замечали взрослые: следы зверя, опасные трещины, изменение ветра.
— У него глаз как у ястреба, — говорили горцы. — Откуда такой?
— Господский, — отвечал приёмный отец.
На охоте он никогда не лез вперёд. Он ждал, наблюдал, не рисковал попусту. Однажды, когда ему было почти семь, они гнались за кабаном, который портил поля. А-Шу сидел в засаде и видел, как зверь идёт прямо на него. Он не побежал. Он затаился за камнем, пропустил кабана мимо, дал время взрослым перехватить его, а потом, когда зверь был уже ранен, помог добить его.
Вечером, когда они сидели у костра и чистили добычу, приёмный отец покосился на А-Шу. Тот сидел в стороне, перебирая стрелы, и делал вид, что не замечает взгляда.
— Ты сегодня не полез, — сказал крестьянин, не глядя на него. — Когда кабан пошёл на тебя, ты не побежал, но и не кинулся на него с палкой. Почему?
А-Шу пожал плечами, не поднимая головы.
— Он был большой. Если бы я побежал, он бы догнал. Если бы я кинулся, он бы меня разорвал.
— А что сделал?
— Спрятался и ждал, пока вы его добьёте.
Крестьянин хмыкнул. Потом сказал:
— Многие бы побежали. Или полезли бы, не думая. Ты — нет.
— Это плохо?
— Нет. — Он помолчал, потом добавил с короткой усмешкой: — Хитрый ты, лисёнок. Наверное, в отца пошёл.
А-Шу поднял голову и посмотрел на него. В свете костра лицо крестьянина было спокойным, без осуждения. Только уважение — сдержанное, короткое, как у взрослых к взрослому.
Он ничего не ответил. Внутри него шевельнулось что-то тёплое — похожее на гордость, но не совсем. Он снова опустил глаза и продолжил перебирать стрелы.
С этого дня А-Шу стали брать на охоту как полноправного помощника. Он не подводил.
В свободное время он уходил в горы один. Знал, где можно найти съедобные корни, где ловятся рыбы в горных речках, где ночуют звери. Он не боялся змей и не боялся темноты. Он встречал восходы на вершинах. Смотрел на туман, который заполнял ущелья, и думал о том, что мир огромен, а он — маленькая точка в этом мире.
Иногда, глядя на бесконечные хребты, он чувствовал, что где-то там, за горами, лежат города, которых он никогда не видел, но знает о них. Он знал, что империя, в которой он живёт, рухнет — не сразу, но скоро. Знал, что на смену ей придёт что-то другое, и он должен быть готов к этому дню. Он не мог объяснить, откуда взялись эти мысли, но они были с ним с самого детства, как второй слой памяти.
Он учился выживать. Учился быть незаметным. Учился ждать.
* * *
В один из дней, когда А-Шу уже привык к тому, что его жизнь — это просто смена дней и сезонов, приёмный отец подошёл к нему и сказал:
— Сегодня тебе исполняется семь лет.
А-Шу удивился. Он не знал, что у него есть день рождения — в этой деревне никто не считал годов, дети просто росли, и никто не запоминал даты.
— Откуда вы знаете? — спросил он.
— Мне сказали, когда тебя привезли, — ответил крестьянин. — Я запомнил. Теперь время пришло и я должен тебе кое-что отдать, — сказал приёмный отец.
Он ушёл в дом и вернулся с конвертом, запечатанным сургучом. На конверте стояла печать с иероглифом «Ли».
— Это тебе. От того, кто оставил тебя здесь.
А-Шу взял конверт, повертел в руках, рассматривая сургучную печать. Не вскрыл сразу. Пальцы его слегка дрожали, но он не показывал виду.
— Ты не хочешь прочитать? — спросил крестьянин.
— Прочитаю, — ответил А-Шу, и голос его был ровным, хотя внутри всё сжалось.
Он ушёл на свой камень у ворот. Туда, где он проводил так много времени, глядя на восток. Он сел, положил конверт на колени и долго смотрел на сургучную печать — на иероглиф «Ли», который он никогда не видел, но почему-то узнал. Он знал, что этот знак означает фамилию.
Он разорвал конверт. Внутри лежал лист плотной бумаги, исписанный чётким, твёрдым почерком. А-Шу начал читать. И вдруг осознал, что понимает всё! Каждый иероглиф. Каждое слово. Он не учил их — они просто были там, в его голове, как будто всегда там лежали. Он не знал, откуда они взялись, но знал, что они значат. Это было то самое знание — чужое, необъяснимое, которое он чувствовал с самого детства. Оно не ушло. Оно просто ждало своего часа.
Он читал медленно, вглядываясь в каждую черту иероглифов:
«Сын мой. Семь лет минуло с того дня, как ты покинул родительский кров. Время пришло. Я сдержал слово. Имя твоё — Ли Жунцзы, что значит «Вмещающий». Прими его, как судьбу. Жди меня. Приду, когда путь станет свободен. Верь — и не теряй надежды. Отец».
Коротко. Сухо. Без лишних слов. Как письмо человека, который не привык тратить их попусту. А-Шу перечитал письмо дважды. Потом спрятал его за пазуху и поднял глаза к горам. Ветер шевелил его волосы.
— Ли, — тихо сказал он, пробуя на вкус этот звук. — Это мой род? — спросил он приёмного отца, который встал рядом, явно ожидая, когда мальчик дочитает письмо.
— Клан Ли, — сказал он, и голос его звучал как-то странно. — Это не очень древний род. Но он сильный.
А-Шу смотрел на него, не понимая.
— Что значит — не очень древний?
— Настоящую силу клан Ли обрёл всего два поколения назад, — ответил крестьянин. — Твой дед, Ли Вэнань, был простым учёным. Он сдал экзамены и стал чиновником. Он поднял семью на ноги. А твой отец пошёл ещё дальше.
А-Шу молчал. Впервые он слышал о своём деде. О том, как его род начинался.
— Не древность делает род сильным, — сказал крестьянин. — А люди, которые в нём есть. Твой отец и твой дед не были рождены знатными. Они стали знатными сами. Это труднее и дороже, чем родиться в титуле.
Он знал, что ему предстоит вместить в себя больше, чем могут выдержать обычные люди. Но он был готов. Он понял, что его род не был великим изначально — он стал великим благодаря людям, которые в него верили. И теперь его очередь. Он смотрел на иероглифы, которые только что прочитал, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он больше не был просто мальчиком из горной деревни. Он был частью чего-то большего. Чего-то, что он ещё не понимал, но уже чувствовал.
«Ли Жунцзы», — повторил он про себя. — «Вмещающий».